Негасимое пламя

Дождь шел всю ночь. Временами внезапные ливни обрушивались на дом и сад. С земли поднимался туман. В тусклом свете луны, пробивающемся сквозь облака, дом казался мрачным и осиротевшим, таким же мрачным и осиротевшим, какими были в тот день все его обитатели.

Старинный дом с узкими белыми верандами и сизой шиферной кровлей смутно вырисовывался среди темных деревьев призраком былых времен. Его построил дед Клер и назвал «Элуэра» — блаженная обитель! Давид приобрел его для Клер, как только неожиданно упрочилось их семейное благосостояние. Дом был в ту пору уже необитаем. Он стоял в запущенном и заглохшем фруктовом саду, и только у ворот, как патриарх, высился одинокий эвкалипт. Стоило немалых денег восстановить заброшенную усадьбу. Клер сама устроила и обставила их жилище, стремясь сделать его удобным для Дэвида, себя и их молодой семьи.

Много трагедий хранил старый дом, но ни одна из них не была столь жестокой, как та, что обрушилась на него сегодня, думал Давид, сокрушенный горем, не покидавшим его ни на минуту.

Он вышел в сад за час до рассвета, чтобы на свежем воздухе найти хоть немного успокоения от душевной муки. Гонимый тоской, он все шагал и шагал по тропинке сада; неотступная, невыносимая боль снедала его душу и тело. И немой крик рвался из его отцовского сердца, — крик другого, когда-то страдавшего отца:

«Сын мой, сын мой! О кто дал бы мне умереть вместо тебя!» [Слова царя Давида, получившего весть о смерти сыпи (Библия, Вторая книга Царств, гл. 18).]

Перед его глазами вспыхивали и гасли строки на желтом телеграфном бланке; «С прискорбием извещаем… младший капрал Роберт Ивенс… третьего батальона австралийского королевского полка… пал в бою 15 февраля». В его мозгу запечатлелись только эти слова; их было достаточно, чтобы сразить его, мужчину, и тем более женщину, такую как Клер, все силы и помыслы которой были отданы семье: ее не интересовало ничто, выходящее за пределы их усадьбы. Вид сына в военной форме приводил ее в ужас. Опа умоляла его не уезжать в Корею.

— Ну, что нам до них, Роб? — говорила она. — Пусть эти люди сами решают свои дела. Так глупо с нашей стороны вмешиваться! Я не могу и подумать, что тебе придется убивать чьих-то сыновей или что они будут стараться убить тебя!

Тщетная, наивная просьба! Как он смеялся над ней! Как был молод и уверен в себе! Здоровый паренек с ярким румянцем и золотисто-рыжими, как у матери, волосами. И как гордился он нашивкой на рукаве, воодушевленный предстоящими военными подвигами! А теперь он мертв, мертв, а она сломлена горем.

Это была первая утрата в их семье. До сих нор их всех объединяло чувство беззаботной любви и ласковой снисходительности к слабостям друг друга. Они были такими разными, его дети — Нийл, Миффанви, Роб и Гвен — и каждый из них шел своим путем, с присущей Hit всем независимостью и упорством. Нийл, молодой врач, первый год практикующий в городской больнице, Миффанви — секретарь профсоюза портовых рабочих и Роб, неожиданно сменивший перо журналиста на солдатскую винтовку. Гвен нравилась ее работа в детском саду, но она твердо решила взять от жизни свою долю счастья, что бы это ни означало.

Дэвид, как главный редактор и коммерческий директор газет «Дейли диспетч» и «Уикли баджет», предоставил сыну для начала работу в «Диспетч». Роб сразу же почувствовал себя в журналистике как в родной стихии, быстро и без колебаний приняв на веру направление газеты.

Миффанви и Роб часто спорили между собой, и Мифф называла его взгляды «косоприцельными». У Роба не находилось достаточно аргументов, чтобы опровергнуть сестру. Он не мог отмести ее доводы против его отъезда в Корею с той же легкостью, как доводы матери. И чтобы сразу со всем покончить, записался в армию добровольцем, ничего не сказав в семье. С Мифф они тотчас же бурно поссорились, но затем, подобно влюбленным, быстро помирились.