Не сегодня — завтра

Андреасу нравилась пустота утра, когда он стоял у окна с чашкой кофе в одной руке, сигаретой в другой, смотрел во двор — маленький, ухоженный задний дворик — и думал только о том, что видел. Посреди двора — увитая плющом прямоугольная ограда, в ней; — дерево, от середины которого и выше отходило несколько худосочных веток, остриженных под стать узости окружающего пространства. Ярко-зеленые контейнеры, стекло, упаковки, мусор — привычный узор цементных плит, иные из которых, замененные давным-давно, были чуть светлее. Городской шум еще едва различался — ровный, однородный гул, прерываемый далекими криками птиц и резким хлопаньем оконной створки.

Бессознательное состояние длилось недолго. Еще не докурив сигарету, Андреас вспомнил вчерашний вечер. Что он понимает под пустотой, спросила Надя. Для нее пустота — недостаток внимания, любви, отсутствие людей, которых она потеряла или которые слишком мало о ней заботятся. Пустота — прежде заполненное пространство или пространство, которое, по ее мнению, могло быть заполнено, нехватка того, чего ей самой не удалось бы описать. Андреас ответил, ему все равно, абстрактные понятия его не интересуют.

Вечера с Надей всегда проходили одинаково. Она опоздала на полчаса, а вела себя так, будто опоздал он. Надя принарядилась, надела короткую облегающую юбку и черные чулки в сеточку. Театральным жестом скинула пальто на паркет. Села на диван и положила ногу на ногу. Для нее это появление было, по-видимому, главным событием вечера. Она достала сигарету. Андреас предложил ей прикурить и сделал комплимент. Принес с кухни два бокала вина. Вероятно, Надя что-то уже пила, поскольку была в приподнятом настроении.

Чаще всего они ужинали в ресторане неподалеку. Кормили там довольно вкусно, официант-гей заигрывал с Надей и иногда, когда посетителей было немного, подсаживался к ним за столик. Надя пила и слишком много разговаривала, они с официантом потешались над тем, что Андреас — вегетарианец и все время заказывает одно и то же. Андреас же отвечал, что он не вегетарианец, а просто редко ест мясо. Ближе к десерту Надя обязательно заводила разговор о политике. Она была пиар-советником и временами работала с разными фракциями Социалистической партии, позиции которых защищала так рьяно, что Андреасу становилось неловко. Он замолкал, а она с нотками негодования спрашивала, не скучно ли ему.

— Тебе со мной скучно, — сказала она.

Нет, возразил он, но ему, как иностранцу, французская политика непонятна и неинтересна. Он не нарушает законы, сортирует мусор и выполняет учебный план. И хочет, чтобы больше его ничем не беспокоили. Надю его безразличие раздражало, она прочла ему целую лекцию, завязался спор. Андреас попытался сменить тему. Потом Надя, как всегда, начала рассказывать про бывшего мужа, про его бесчувственность и невнимание, и Андреасу показалось, что ее упреки относятся к нему. Поток жалоб не иссякал. Она курила одну сигарету за другой, и ее голос стал плаксивым. Остальные посетители уже давно разошлись, официант вытряхнул пепельницы и почистил кофеварку. Когда он подошел к их столику и спросил, не нужно ли им чего-нибудь еще, Надю словно подменили. Она рассмеялась, начала кокетничать с ним, и прошла еще добрая четверть часа, прежде чем Андреас смог расплатиться.

По пути домой Надя молчала. За весь вечер они ни разу друг к другу не прикоснулись. Теперь же она повисла у него на руке. Дойдя до своего дома, Андреас остановился. Поцеловал ее в щеки, потом в губы. Иногда он целовал ее в шею, отчего казался себе смешным. Ей же это, судя по всему, нравилось. Вероятно, Надя так себя и представляла. Возлюбленная, у ног которой стелятся мужчины, которую целуют в шею, которая смеется над своими поклонниками. Сейчас Андреасу больше всего хотелось побыть одному, но он спросил, не хочет ли она подняться. Надя ответила да. Как будто сдалась.