Не отрекаются, любя (сборник)

Это просто кошмар какой-то.

Лера вывернула шею, пытаясь получше разглядеть, что там сзади. Но гигантское, в полшкафа зеркало ничего хорошего не показывало: все та же рыхлость, все те же бугорки да ямочки. Никакой тебе «изумительно гладкой кожи», которую наперебой обещают все эти хваленые кремы, гели и тоники. Мажь не мажь, а пятьдесят пять – это пятьдесят пять. Даже если до них еще целый день.

Ужас, в общем.

Прорвавшийся сквозь плотную облачную пелену солнечный луч заставил прижмуриться. Лера, обернувшись к окну, вздрогнула – шторы, конечно, нараспашку – и тут же рассмеялась. Подумаешь, голая! Ни напротив, ни рядом ни одной высотки, некому подглядывать. Разве что пташкам небесным, а они пусть смотрят, не жалко. Тем более что не так чтобы и ужас. Ну не двадцать пять, конечно, – Лера покосилась на дочь, с недовольным видом перебирающую наряды, – но и в старухи рано себя записывать.

– Мам, к этим джинсам какой пиджак лучше, рыжий или оливковый? Или вообще маренго? Тогда можно не рубашку, а бирюзовый топик… – Юля, хоть и обращалась к матери, разговаривала, кажется, сама с собой.

– Ну и зачем ты меня спрашиваешь? – Лера едва справлялась с раздражением. – Что бы я ни сказала, ты же все равно по-своему сделаешь. И почему опять джинсы? Есть же общепринятый дресс-код…

– Ой, да ладно! – Юля передернула безупречными плечами. – Я ж не напяливаю на себя перья и блестки, как в клуб. Джинсы черные, с пиджаком будет вполне официально. И вообще! Главное – что у меня в голове, остальное вторично. Хоть голая ходи, жалко, климат не позволяет! – Она демонстративно покрутила попкой.

Лера невольно залюбовалась дочерью: высокая, до «модельных» ста восьмидесяти совсем немного не хватает, упругая грудь гордо «торчит», практически не нуждаясь в бюстгальтере, талию, кажется, двумя ладонями, можно обхватить, крутой изгиб бедер плавно переходит в длиннющие, почти бесконечные, безупречно стройные и гладкие ноги…

Где-то в подвздошье болезненно завозился червячок зависти – словно изящество двадцатипятилетней (впрочем, до двадцати пяти ей, как и Лере до пятидесяти пяти, оставался еще день) Юли было украдено у нее, у Леры. В двадцать пять и она выглядела не хуже. При том, что Юлька, вертихвостка, до сих пор только для себя живет, а она, Лера, к двадцати пяти уже…

Максима, высоченного яркоглазого красавца, обожали все: суровые операционные медсестры и улыбчивые палатные медсестрички, молоденькие докторши, студентки-практикантки, санитарки – от ветеранш хирургического отделения, восхищенно охавших: «Золотые руки у Максим Дмитрича!» – до совсем юных, зарабатывавших после школы «профильный» стаж для поступления в мед. На этих Лера смотрела несколько свысока: сама-то она была уже на третьем курсе, а в Склифе подрабатывала. Уже третий год, к слову сказать, с первого курса. Во-первых, чтоб на жизнь хватало (ждать помощи от матери не приходилось: в своем очень дальнем Подмосковье она получала сущие копейки, а в последние годы и вовсе поговаривала о пенсии «по состоянию здоровья»), во-вторых, для практики. Давно ведь известно: реальная медицина – это совсем не то, о чем рассказывают на лекциях, и даже не то, что показывают в анатомичке.

Лера, учась на дневном (и неплохо, надо сказать, учась), дежурила все больше по ночам, выматываясь иногда так, что на утренних лекциях клевала носом, сердясь на преподавателей – неужели нельзя рассказывать о своем предмете не так монотонно! Но когда дежурным хирургом был «Максим Дмитрич, золотые руки, будущий Пирогов!» – весь следующий день Лера летала жаворонком, и не вспоминая об усталости или, боже упаси, сонливости.

Нет-нет, никакого такого романа у них не было. Собственно, «будущий Пирогов» Леру вовсе не замечал – что ему какая-то санитарка, пусть даже молоденькая и хорошенькая, когда на него врачихи (и не только хирургического, а и двух соседних отделений) гроздьями вешаются.

Только однажды…

К полуночи – ноябрь затянул дороги плотным гололедом, да еще снежком сверху присыпал – привезли «тяжелое ДТП». Дежурные хирурги не отходили от столов: собирали раздробленные кости, сшивали порванные сосуды, селезенки и бог знает что еще – спасали пострадавших.

– Максим Дмитрич, вы бы хоть кофейку выпили, – раздался за Лериной спиной голос бабы Глаши, старейшей в отделении санитарки. – На вас же лица нет. Дежурство когда еще закончилось, а вы все штопаете да вышиваете…