Не от мира сего 2

Не может быть так, чтоб человек, появившийся на этом свете, отмерил свой век, положенный ему, а потом взял — и сгинул бесследно. Жил себе припеваючи, или не очень припеваючи — бац, и помер, только его и видели. Оставшиеся в живых погоревали, поделили нажитое имущество, да и забыли потихоньку. Был человек — и нету его. Могилка травой поросла, приехал бульдозер разровнял место, и поставили на месте кладбища супермаркет.

Ходят люди будущего, трескают резиновые гамбургеры, покупают товары, сделанные обезьянами, и верят в свое бессмертие. Как можно думать о смерти, если о ней думать не хочется? Думать хочется о своем величии, важности в обществе, о покупке новых трусов, в конце концов.

Но все не так. Все, безусловно, иначе — чуть сложнее. На самую малость сложнее, чем в примитиве. Это значит — все просто. Только надо позволить себе понять эту простоту.

Человек не исчезает бесследно, потому что след этот — он сам. Живет он не для какого-то дяди, брызгающего слюной перед толпами. Или тети, трясущей своей прической. Живет он для себя. Каждому, конечно, воздастся по Вере его. И каждому уготована оценка его жизни. Кем? Во всяком случае, не соседями по улице, у которых глаза доберманов, и которые за деньги напяливают на себя черную хламиду и смотрят всякий раз мимо.

Не избежать истинного Суда никому (а особенно политикам и издателям: почему именно им — да просто так). И о неминуемости его всем людям говорит Совесть, которая есть у каждого. Обнаруживает она себя каждый раз, когда человек отходит ото сна, просыпается, так сказать, только принудительное большинство легко глушит в себе этот тревожный голос. Тем быстрее глушит, чем больше смотрит телевизор и слушает радио. Человеку проще жить стадом и умирать также — за компанию.

Но совесть-то есть у каждого! И она нам дана всего лишь для того, чтобы знали — за все придется ответить. Не коллективно, не общественно, не стадно. И уж точно — не телесно.

"Все живое — от живого", — додумался Франческо Редди. Из какого бы крохотного атома не развивался камень, обрастал частицами и, в конце концов, превратился в гору, он остается мертвым. Даже в виде Джомолунгмы.