Не говори мне о любви

Минская губерния.

1832 год с. Забелино.

Майский вечер был тихим и безветренным. Ароматные грозди сирени, в изобилии распустившейся в саду небольшой усадьбы в Забелино, благоухали так, что кружилась голова. Катя очень любила эту пору в преддверии лета, когда природа, скинув с себя остатки зимнего сна, распускалась в пышном цветении навстречу жаркому лету. Раскачиваясь на широких качелях и бросив взгляд на отчий дом, девушка вздохнула. Здание давно требовало капитального ремонта. То там, то здесь штукатурка потрескалась и даже местами осыпалась; к концу лета все это обычно было скрыто за оплетающим стены дома плющом, но сейчас, в конце весны слишком явно бросалось в глаза на некогда белых стенах. Да и внутри дома давно уже нужно было обновить потертые ковры и мебель. Род Забелиных, когда-то бывший весьма зажиточным и многочисленным, давно утратил былое богатство, о чем Катерина не раз думала с острым сожалением. На то, чтобы вернуть старинной усадьбе былое великолепие, средства нужны были немалые, но доходов от небольшого имения едва хватало, чтобы вести весьма скромный образ жизни, приличествующий дворянскому сословию, да обеспечить более-менее приличное содержание ее старшему брату Петру, который, как и все мужчины в их роду, в прошлом году закончил кадетский корпус и ныне служил в Преображенском полку в чине поручика. Хорошо Петруше, - размышляла она. – Папенька из последних сил старается обеспечить ему безбедное житье в столице. Он-то не видит этой нищеты и убожества, вращается в высшем свете, в то время как она вынуждена прозябать в этой глуши под неусыпным надзором маменьки.

Отец считал, что он должен сделать все возможное, чтобы Пете не пришлось стыдиться своего положения среди друзей и товарищей, а весьма скромное жалование гвардейского офицера, разумеется, не могло удовлетворить все его запросы. Катенька знала, что это за запросы, но благовоспитанной барышне вслух об этом говорить не положено, однако со своей лучшей подругой Оленькой Волошиной они частенько шептались об этих весьма неприличных вещах. Нравы, царящие в среде молодых офицеров, кутежи и попойки, придавали гвардейцам некий особый шарм, чем немало будоражили впечатлительные натуры юных барышень, вызывая в них жгучее любопытство.

Волошины, не в пример Забелиным, были куда состоятельнее и могли позволить себе и сезон в столице, для того, чтобы Оленьку в свет вывести, и здесь в Олесино такие балы устраивать, которые на всю губернию славились. Получить приглашение туда удавалось далеко не всем желающим, но для Кати двери этого дома всегда были открыты. Несмотря на доброе отношение к Катерине родителей Оленьки и на многолетнюю дружбу их семейств, а может быть, и именно поэтому, нет-нет, да и испытывала Катя приступы острой зависти к своей подруге. Оленька-то в этом году в Петербург поедет, а ей с их нищетой только и остается, что местных губернских кавалеров покорять своей неземной красотой.

Она давно заметила, что маменька ее, Варвара Иннокентьевна, все чаще задумчиво смотрит в ее сторону, и для Кати не было секретом, что за мысли посещали голову ее матушки. Катенька знала, что красива, и подтверждением тому были бросаемые в ее сторону пылкие взгляды молодых людей из губернского дворянства, случись ей оказаться где-нибудь в людном месте. Невысокая, тоненькая, как тростиночка, она напоминала фарфорового ангела, которого батюшка подарил ей на ее прошлый день рождения. Ее волосы были настолько светлыми, что казались почти белыми, большие голубые глаза, молочно-белая кожа, тонкие черты лица дополняли этот облик неземного создания. «Мой ангел», - глядя на нее, частенько говорил отец. «Уж ты, моя красавица, непременно бы покорила столицу и сделала достойную партию», - вздыхала маменька, вспоминая годы своей юности, когда она сама блистала в светских гостиных Петербурга. Только вот не суждено надеждам маменьки сбыться, негде было взять средств на то, чтобы поехать в Петербург к началу сезона, дабы попытать ей счастья на ярмарке невест.

Сумерки окутали дом и сад, потянуло прохладой. Легко соскочив с качелей, девушка неспешным шагом направилась к дому. Войдя в свою спальню, Катя с тоской оглядела потертую обивку оттоманки, стоявшей в ногах ее кровати, обветшавший бархат портьер. Присев перед зеркалом, она вынула из волос шпильки и, взяв в руки щетку, несколько раз провела по волосам, отливающим серебром в колеблющемся свете свечи. Ей нравилось смотреть на себя в зеркало, она могла подолгу сидеть перед ним, любуясь своим отражением. Да только что толку в ее красоте, если никто, кроме уездных кавалеров, ее и оценить-то не сможет?! А ей на этих уездных кавалеров и смотреть-то тошно. И разве для того ее Господь такой красотой одарил, чтобы она стала женой одного из них, нарожала кучу ребятишек и раньше времени состарилась, ни на что растратив столь дивный дар?! А ведь так хотелось блистать в высшем свете, и разве не для этого она рождена!