Не говори маме

Все вокруг повторяли: «Как можно было не заметить такое?..»

Страшно думать об этом, но нельзя перестать — как можно было не заметить такое, когда мы гуляли, смеялись, дышали и иногда спали вместе?

Теперь моя электричка то летит, то крадется навстречу станции «Красный Коммунар». В новую жизнь. От старой остался твой конверт с кривой припиской: «Посмотри, кем я стал. Только не говори маме». Он пришел заказным письмом — забрала на почте вчера вечером, но так и не вскрыла. Сейчас я отрываю край — внутри листы с распечатанным текстом.

Я должна была прочесть это и решить, как нам обоим жить дальше? Пойти в полицию? Вопреки всему поклясться тебе в любви и верности? Или сначала поклясться, а потом — в полицию?

Март, эти журналисты нарочно выбрали лучшее фото, ты там совсем как в жизни: волосы на глаза, приоткрытые губы, в расфокусе — городские огни. Я не знаю, кто сделал снимок, кто поймал тебя в объектив, кто был рядом с тобой и увидел тебя таким. Они хотели показать, что убийцы бывают симпатичными, интересными, умными, душой компании, что в убийц можно влюбиться... Тебя уже нет, но в тебя все равно влюбляются. Дуры.

Тебе, наверное, было плохо, а я ничего не заметила.

Слушай, я в колледж поступила. Экономика и бухгалтерский учет — почти как в Вышке[1]. Буду учиться здесь, зато не потеряю время: через год и десять месяцев — диплом. Мне нужно было уехать, дома стало… тяжело. Невозможно.

До сих пор ловлю себя на том, что боюсь людей. Нет ничего хуже их взглядов. Будто кто-то может меня узнать, и все начнется заново. Я боюсь подъездов, незнакомцев в лифтах, боюсь кассирш в супермаркетах, социальных сетей, сумасшедших старух, мамочек с колясками, блогеров, попрошаек, пассажиров метро… У меня паранойя. И вот этой стопки бумаг на коленях я боюсь тоже. Не могу заставить себя прочесть. Вдруг со мной действительно что-то не так? Вдруг я тебя… пойму?

Садистка — самое невинное слово из тех, какими меня теперь называют.

Я читала про жен маньяков, но стало только хуже. Джули Баумайстер находила на участке фрагменты костей и внушала себе, что это реквизит медицинской школы отца-анестезиолога. Дарси Брудос не слышала криков жертв, которых ее муж пытал в гараже за домом. Елена Попкова не верила, что ее муж совершил восемьдесят убийств, и бросила его только после приговора суда. Феодосия Чикатило не замечала крови на одежде супруга и его приставаний к собственному внуку. «Как же так, Андрей?» — спросила она после ареста.

Как же так, Март?

Людмила Сливко считала своего мужа стеснительным и скромным, а он не ложился с ней в постель, потому что предпочитал мальчиков из турклуба «ЧЕРГИД». Он их пытал. Здание клуба потом подожгли местные жители.

Машина, которую ты мне подарил, сгорела прямо на парковке у дома — какой-то журналист отыскал и ее, и мой адрес. В статье номер машины был скрыт, но потом та же самая фотография появлялась и в других — уже без купюр…

Жены маньяков меняли паспорта и прописки, забирали детей и бежали туда, где их никто не знал. У меня теперь тоже другая фамилия — мамина, и Майя Жданова, встретив Майю Зарецкую, не узнала бы в ней себя. Я покрасила волосы в черный и обрезала их так коротко, что голова кажется теперь совсем невесомой. И шее непривычно холодно — я научилась носить шарф и шапку, совсем как в детстве. Даже город сменила, но не могу сменить себя — сделать то единственное, что могло бы мне помочь.

Он смотрит на меня. Мужчина напротив. Смотрит дольше, чем принято между попутчиками, и пристальнее, чем если бы я показалась ему интересной. Он точно меня узнал — и скажет... Сейчас он скажет мне…

«Та самая тварь из новостей!»

«Господи, — думаю я, хватая свои вещи и устремляясь к тамбуру, — неужели мне придется прочесть это, чтобы поверить, что ты избивал бездомных, отрабатывал на них приемы армейского боя и резал еще живых людей, как скот?»

Я не поверила даже после того, как увидела фотографии тех, кого ты вот так.

Я ничем не лучше Феодосии Чикатило.

Кстати, он ей ответил — за мутным стеклом тамбурной двери тянется бесконечный бетонный забор с колючей проволокой, дальше видны ангары, трубы и очертания жилых домов с редкими огоньками окон — он ответил ей — шесть утра, небо обметано тучами, собирается дождь, — «Фенечка, я тебя не послушался. Ты говорила — лечись, а я не послушался».

Здесь нет никаких красок, кроме черной и серой. Пахнет сыростью. И даже фонари какие-то простуженные.

Я начинаю ненавидеть этот город с первого шага. Никто, кроме меня, на станции «Красный Коммунар» не выходит, и я в одиночестве стою с чемоданом и сумкой, вглядываясь в туман. На мгновение меня посещает трусливая мысль, что тетя Поля забыла о моем приезде, но нет — она появляется из дверей вокзала и спешит ко мне с протянутыми руками.