Наука под ножом патологоанатома

На предыдущую книгу этого автора — «Культура как ошибка» — Ст. Лем написал прекрасную рецензию. Но Вильгельм Клоппер — поистине образец обстоятельности и дотошности — вслед за культурой решил показать ошибочность науки. Что последует за ними? — если за ними есть что-либо… Но оставим шутки — вопрос, поднимаемый автором, достаточно серьезен, если не сказать трагичен.

Мы избавлены от необходимости писать о литературной стороне рецензируемой книги. Все, написанное о книге Вильгельма Клоппера «Культура как ошибка», применимо и к объекту нашей рецензии. Классическое построение, продуманное расположение материала, многочисленные примеры, иллюстрирующие каждое положение автора, огромная библиография — поистине, титанический труд! Если отвлечься от поставленной автором цели, книга станет превосходным пособием по истории науки, хотя и несколько тяжеловесным (приложения начинаются на 731 странице, а где они кончаются — помолчим). Однако — такова диалектика — только немецкая дисциплина не дала немецкой обстоятельности превратить этот огромный труд в сборник анекдотов о великих людях; страницы, заполненные параллелями между перепутанными наклейками на бутылках с реактивами и сбоями компьютера IBM 370/168 оживают под взглядом читателя, и в его мозгу начинает звучать полная гармонии величественная симфония сигаретного пепла, попавшего в культуру новых бактерий и соседской кошки, сожравшей спасенную от саркомы мышь.

Книга начинается, естественно, с анализа предшествующих теорий на тему ошибочности науки — а теорий хватало; хорошо, что мы не должны перечислять их. Общее, что объединяет эти теории — что их положения ошибочны; чем позже это обнаруживается, тем длиннее цепь заблуждений между ногами ученых и чугунным ядром теорий их предшественников. Но длинная цепочка — лишь иллюзия свободы… Нет ни одной теории, которая была бы застрахована от опровержения; существует целая область науковедения — описание смерти теорий, включающее предсказание — и зачастую довольно точное — какое направление и когда родит дракона, пожирателя новейшей теории, еще не сменившей прозрачного детского платьица на парчовые одеяния упадка.

Первый камень, который кидает Клоппер в эти теории — сдежанное замечание о том, что авторы не применяли почему-то эти теории к своим собственным теориям; с камня начинается лавина: либо это теории более высокого класса и существуют «классы упорядоченности» теорий, причем теории одного класса не обладают взаимной применимостью, либо просто теории этого типа не всеобъемлющи. Первое предположение ничего не дает — ибо если существуют теории второго класса о теориях первого класса, в том числе и об их смерти, то должны существовать теории третьего класса о теориях второго. Второе предположение вообще превращает науку о смерти наук в серию наблюдений, не допускающих обобщений.

В лавине изящных мыслей и тяжеловесных слогом доводов, из которых В. Клоппер с добросовестностью древнеегипетского каменщика строит мавзолей предшественникам, могут незаметно пройти три абзаца на стр. 371, важных для дальнейшего. В этих абзацах Клоппер приводит собранную им статистику об ученых, занимавшихся «наукой о смерти наук». Оказывался, 81 % из них были ранее представителями естественных наук, и потерпели крушение на естественно-научном поприще… Чем занимались ранее остальные 19 % — и занимались ли они чем-либо — установить не удалось.

В. Клоппер не пользуется очевидной возможностью объявить свою теорию теорией третьего класса, т. е. теорией о теориях второго класса. Почему? Сказались ли здесь научная осторожность истинного ученого? Немецкий дух, не склонной не к самоанализу?

Итак, покончив с негативной частью своей критики, В. Клоппер переходит к позитивной. Он указывает, что новые теории не всегда уничтожают старые пожрав их, как дракон девственницу, они делают их частью себя; включают их в известном смысле в свое тело. Причем, в отличие от биологического пожирания, иногда даже сохраняют эа ними их собственную познавательную структуру.

Примеры, которые В. Клоппер приводит в этой части своего труда, более или менее общеизвестны. Конечно, он нашел и новые. Особенно интересны приведенные им параллели между научными идеями и биологическими системами. Он показывает, как достаточно общие идеи кочуют из науки в науку, как, отжив свое в одной области, они под давлением новых идей распространяются, дают метастазы, укореняются в соседних науках и дают там зачастую весьма жизнеспособные гибриды. «Идеи живут», — патетически восклицает он, давая выход немецкому сентиментализму, — «смерть здесь и сейчас — скажем, в физике 1960 г. — еще не смерть; следующее воплощение может быть в геохимии 1980 г. или психологии 2000 г.»