Наука о войне (о социологическом изучении войны)

Величайший военный мыслитель начала XIX века — Клаузевиц, пишет:

«Положительное учение о войне невозможно. По самой природе войны невозможно возвести для нее научное здание, опору деятелю во всевозможных случаях. Деятель оказался бы вне научной опоры и в противоречии с ней во всех тех случаях, когда он должен опереться на собственный талант. Одним словом, с какой стороны не подступиться к делу, выйдет…, что талант и гений действуют вне закона, а теория идет в разрез с действительностью»[1].

В самом деле, военная наука, ограничивающая сферу своего исследования одним изучением способов ведения войны, могла только констатировать факт, что универсальных путей к победе нет. Она может и теперь лишь подтвердить тот вывод, который так ярко формулировал Наполеон в словах: «На войне обстановка повелевает». В конце XIX века такой крупный авторитет, как ген. М.И. Драгомиров, в своем замечательном разборе «Войны и Мира» Л.Н. Толстого, написал следующие строки: «В настоящее время никому в голову не придет утверждать, будто может быть военная наука»[2].

Однако, несмотря на приговор, произнесенный над положительной военной наукой такими крупными военными учеными, как Клаузевиц и Драгомиров, этот приговор подлежит пересмотру.

«Война есть продолжение политики, распоряжающейся иными средствами», — пишет Клаузевиц. А вот мысли Д.С. Милля о политике как науке, которые с полным правом могут быть распространены и на военную науку:

«Политика, — пишет он[3]— до весьма недавнего времени находилась (да и теперь еще едва ли перестала находиться) в том положении, которое Бэкон назвал «естественным состоянием наук»; в этом фазисе науки разрабатываются одними практиками, которые занимаются ими не как отраслью теоретического исследования, а лишь для удовлетворения требований ежедневной практики и которые потому стремятся лишь к fructifera experimente (непосредственно полезному опыту), почти совершенно оставляя в стороне experimenta lucifera (опыт, проливающий свет). Такими были медицинские исследования ранее того времени, когда начали разрабатываться в качестве самостоятельных отраслей науки физиология и естествознание. Единственным предметом медицинских исследований были тогда вопросы о том, какая диета здорова, какое лекарство излечивает ту или другую болезнь; при этом предварительному систематическому исследованию не подвергали законов здоровой и болезненной деятельности различных органов, от которых, очевидно, должно зависеть действие всякой диеты или лекарства… Так как общественные явления так редко рассматривались с истинно научной точки зрения, то нет ничего удивительного в незначительности успехов социальной философии, в том, что в ней мало общих предложений настолько точных и достоверных, чтобы люди должны были признать за ними научный характер. Отсюда вышло ходячее мнение, что всякая претензия установить общие истины относительно политики и общества есть шарлатанство, что в такого рода вопросах нельзя достигнуть ни всеобщности, ни достоверности. Это общераспространенное мнение оправдывается отчасти тем, что в одном отношении оно действительно не лишено основания. Значительная часть людей, хотевших быть мыслителями в политике, стремилась к установлению не всеобщих последовательностей, а всеобщих правил. Они измышляли какую-либо одну форму правления или систему законов, пригодную для всех случаев, — претензия, вполне заслуживающая тех насмешек, с какими относились к ним практики, и совсем не оправдываемая аналогией с тем искусством, с которым политическое искусство должно быть в наиболее близкой связи, по самой сущности своего предмета. Никто теперь не считает возможным, чтобы одно лекарство излечивало все болезни — или хотя бы даже одну и ту же болезнь, но при всякой организации и при всяком состоянии тела…»

Вышеприведенная цитата Милля может быть безоговорочно отнесена к состоянию военной науки до Клаузевица и с очень небольшими оговорками к настоящему времени. До сих пор еще нет отчетливого сознания того, что положительная военная наука возможна, но только при ограничении своей задачи рамками изучения войны как процесса социальной жизни человечества, предоставив изучение способов ведения войны теории военного искусства. Это различие в самом существе задания требует разделения современной военной науки на две отрасли: на «науку о ведении войны», представляющую собой теорию военного искусства, и на «науку о войне», представляющую собою одну из положительных наук об обществе.

Если признать подобное разделение за нашу отправную точку, то отрицание Клаузевица само собою отпадает.