Наследство

Они виделись чуть ли не каждый день, но эта встреча была как бы первой.

Дверь госпиталя открывалась наружу. После зимы еще не сняли тяжелую подвеску — литую чугунную грушу на цепи, и капитан Кедров, толкнув плечом дверь, неловко оперся на раненую ногу, качнулся, и груша ударила по колену. Резкая боль пронзила весь правый бок, в глазах потемнело. Он потер колено и, выждав, когда боль унялась, нажал на дверь, на этот раз она подалась легко, и в узкую еще щель притвора он увидел на крыльце человеческую тень, а потом и самого человека, женщину в вишневом платье, перетянутом в талии белым пояском.

Кедров не сразу сообразил, что перед ним стояла Надежда Игнатьевна Сурнина, хирург: так она разнилась с той, привычной, каждодневной, но это все же была она. Широкий открытый лоб, чуть нависающий на глаза, тонкий с горбинкой нос, прямые брови, придающие лицу строгость, зачесанные назад темно-русые волосы с седой прядью у правого виска, пушистые завитки возле маленьких ушей — все это не однажды виденное, но как бы новое. И глаза, серые, крупные. Обычно сосредоточенно-зоркие, от них ничто не могло ускользнуть, сейчас они смотрели из-под прямых надбровий чуть-чуть растерянно и были тоже не ее глазами.

Доктора Сурнину, майора медицинской службы, больные привыкли видеть в белом халате или военной форме, потому-то обычный наряд женщины был так неожидан и удивил Дмитрия Кедрова, который сегодня, после почти годичного лечения в госпитале, впервые отправлялся в город.

— Удивлены, капитан? — спросила Надя, раскрывая дверь и пропуская Кедрова. — Впрочем, я и сама удивляюсь. Сняла мундир, облачилась вот в это, — она оглядела себя, — и знаете? Иду по городу, люди на меня как-то странно посматривают, и мне уже кажется, что я (не умею сказать точнее), ну, белая ворона, что ли…

— Да что вы! Вам к лицу платье, Надежда Игнатьевна! — сказал Кедров убежденно. — Вы в нем не такая, какая есть…

— Не такая? Какая же? Ну, ну! — Она засмеялась.

Дмитрий, кажется, впервые видел, как она смеялась, какие у нее белые ровные зубы и вовсе не строгий рот. Ее лицо всегда умело скрывать чувства. Две продольные складки на лбу, идущие от переносья, делали ее лицо озабоченным.

— Не такая, какая есть, — повторила она, видя, что капитан замялся. — Да, на душе у меня такое… — Она замолчала, подыскивая слова. — Знаете, как бывает, когда человек не в себе?

— Я этого не заметил… — сказал Дмитрий.

— Ладно. Давайте я вас провожу. — Она взяла его под руку. — Ну, смелее, смелее!

Кедров спустился по выщербленным ступеням крыльца, и она, ведя его, будто маленького, приметно следила за каждым шагом, и глаза ее довольно светились.

Они остановились у ограды. В войну в деревянной будочке сидел сторож, теперь двери не охранялись и железные ворота были раскрыты, повиснув на одной верхней петле: казалось, они в лихости развернули плечи.

— И я не думала, что так изменит вас форма, капитан, — проговорила она сильным и резковатым голосом. — В халате вы выглядели несколько несобранным. А сейчас — какая выправка! Кадровый военный, да и только. — И спросила неожиданно: — Вы, кажется, специалист по птичкам? Интересно, что это — увлечение или дело?

— Дело! — Кедров вдруг насупился. Он не любил говорить о своем занятии, боялся, что ненароком или умышленно, но его непременно обидят. Это с ним случалось не так уж редко. Вот и сейчас: «специалист по птичкам».

Но врач вовсе не собиралась его обижать, наоборот, она глядела на него как на свое слабое дитя, хотя возрастом была моложе. Может быть, длительное общение с беспомощными, как дети, ранеными стирало границы лет и постепенно вырабатывало у нее это чувство старшей? Кедров и раньше догадывался об этом, а сейчас, вдруг поняв и поверив сразу, что она не может, никогда не может обидеть, смутился, щеки его опалило краской стыда. Он знал, что легко краснел, и в это время ненавидел себя, готов был провалиться сквозь землю. Но она вроде и не заметила его состояния, оглядела еще раз, сказала:

— Сапоги вот кирзовые, портят ваш вид…

— Сапоги мои остались в Рудных горах. Сапожки были что надо. А эти выпросил. Самый большой размер, и то едва втиснул ногу.

Они прошли до конца старой ограды — железной решетки на высоком, кое-где осыпавшемся цоколе. Школа, в которой с начала войны ютился госпиталь, была обнесена такой оградой со всех сторон. Надя сказала, вздохнув:

— Запомнитесь вы мне, капитан… Последняя моя мука и радость. Нет, не верила я, что из такого крошева соберу вам кость. Последняя моя операция. — Она задумалась. — Скоро все будет последним…

Дмитрий переступил с ноги на ногу. Что-то не понравилось ему в голосе врача. Отчего печаль в нем? В такой-то день, когда после долгих лет снова надела платье… И сказал, осторожно касаясь ее руки:

— А теперь многое начнется в первый раз, Надежда Игнатьевна. В первый раз! Вот я в первый раз иду в город. Потом первый раз пойду на вокзал. Ведь здорово!

Она как бы не заметила его прикосновения и, все так же с грустью глядя на него, заговорила: