Наследники минного поля

Вся Одесса называла их гицелями, и над происхождением этого слова Света никогда не задумывалась. Задыхаясь от ужаса, она видела, как маленькая белая собачонка визжала и кувыркалась в сачке. Как эти, с толстыми красными загривками, вытряхнули ее туда, в воющую и скулящую будку. А больших, Света сама видела, они поддевают на крюк. Такой железный крюк с пыльным куском мяса. И дёргают, и псы извиваются, но кричать не кричат. Не могут, наверное. Света тоже не могла, а то бы закричала. На всю эту жаркую сонную улицу и на весь мир. А тот наверху машины, в линялой майке, с потными кругами по бокам, очень даже мог, и рявкнул весело:

— Тута! Двигай дальше, Лёпа!

Жуткая машина двинулась дальше, и Света побежала за ней, но чтоб казалось — просто так. Делая "приличную девочку", так это называлось у них в семье. В голубых носочках и в голубом отглаженном платьице, вприпрыжку, этакое ясноглазое создание летит по размякшему от жары асфальту, даже отпечатков туфелек не оставляя и носочков не пыля. Посмотреть со стороны: мама дала девочке денежку на мороженое за примерное поведение и отличный табель. Другая картина не вырисовывается. Чтобы это дитя знало расположение пивных будок на двадцать кварталов во все стороны — никому бы в голову не прилило. Даже циничное сердце прокурора по делам несовершеннолетних не замутилось бы таким подозрением. Так и осталось бы повёрнутым в ту сторону голубым своим боком.

А пивная будка, конечно, там и стояла: на углу Коблевской, где начинается Соборка. И, по счастью, работала. Так что машина остановилась, и потные работники по очистке города от бродячих собак пошли освежиться.

Замерев за корявым боком акации, Света выжидала момент. И только когда, отдув пену, те трое присосались и по первому разу крякнули — рванула к дощатому зеленому кузову. Задвижка, тут простая задвижка, она видела. Никаких сложностей: собаки изнутри не откроют. Она была очень тяжёлая, эта задвижка, и горячая от солнца. И с первого раза не поддалась, а собаки, почуяв, взвыли.

— Цыц, дурные! Миленькие, цыц, — умоляла Света, царапая ногтями проклятую железку. Ее нужно было слегка поддать вверх, и мир обернулся вокруг себя несчётные разы, пока Света это сообразила. И тут же была сбита с ног восторженно лающим лохматым потоком. О, это была мечта любого одесского ребёнка: распахнутая дверь собачьей смертной будки, и удирающие во все стороны разномастные, ликующие, большие и маленькие псы!

— Стой! Держи ее, Лёпа! Ах ты, сучка!

Это уже орали за худыми Светиными лопатками, которые, отчаянно двигаясь, помочь Свете никак не могли. Воздух вдруг стал густым-густым, и Светины ноги в голубых носочках раздвигали его с усилием, как морскую воду. Один квартал до Петра Великого ей надо было пробежать, а там — заворот, и еще заворот, и дальше проходной двор, где есть шанс оторваться. Но ясно было, что не добежать. Гицели её догонят и схватят. Своими лапами собачьих убийц.

Метнуться в первый попавшийся двор — рискованно, не знает она дворов в этом квартале. Как раз попадёшь в тупик. Если на дерево… на высокое дерево… чтобы с него на крышу… и по крышам уйти… Драгоценное мгновение Света потратила на молящий взгляд вверх, но ничего ей в высших сферах не выгорело. Дома тут были высокие, и ни одно дерево до крыш не доставало.

А Лёпа и два безымянных бугая догоняли. Что они, собственно, сделают, ухватив её за платьице: будут бить лицом об асфальт? разорвут на части? сволокут в милицию? — они не вникали, так же, как Света. И даже огромный пёс тёмной шерсти, козырь сегодняшней добычи, бежавший теперь бок о бок с девчонкой, её почему-то не обгоняя — не притормозил ни на миг раздумья чистый азарт этой погони.

— Папа, папочка… — задыхалась Света. Но папочка из Воркуты, или где он сейчас, никак не мог ей помочь. А может быть, и мог? Наверное, он был уже не в Воркуте, а в-том-месте-где-он-сейчас, папа Андрей. Потому что слева из подворотни выскочил Свете наперерез мальчишка чуть её повыше, и рванул за локоть:

— Дуйте сюда. Пулей, ну?

Не разбирая, почему вдруг её называют на "вы", Света за ним и дунула. Они промчались поперёк большого двора, завернули в гулкий закоулок, и мальчишка потянул её вниз и ещё раз налево, нырнуть в облезлую дверь. Там сразу была прохлада, и запах погреба, а они шарахнулись по каким-то ступенькам ещё вниз, подальше от мирных полосок света, проходящих между рассохшихся досок. Мальчишка все не отпускал ее локоть, и Света, во всем на него положась, шла уже в полной темноте и безопасности. Тут пахло погребом, а под ногами потрескивала каменная крошка. Что-то живое и мягкое потерлось о ее бедро, но, оглушенная погоней, Света и это приняла как должное. Наверное, в этом подвале кто-то живет. Но неопасный. Теплый и добрый. Весь меховой.

Слабенько загорелся фонарик, но Свету он прямо ударил по глазам, и она закрылась локтем. Её потянули вниз за подол:

— Ну, не дрыгайся. Всё уже. Сядь вот на ящик. Тут не достанут, этого места никто не знает. Пить хочешь?