Наш Современник, 2005 № 09

Подмосковье в глубоком снегу. И одну деталь пейзажа осознал классово: дачки рабочих, как будочки, крохотны на крохотных лоскутках-участках, что-то вроде шахматной доски с пешками. А дачки начальства — как короли. Для них и закон шахматный нарушен: клетки им все под самой Москвой отведены, одна клетка с целую шахматную доску. Хитро они, эти короли, играют в революции. Терем за оградой, а рядом теремок маленький, точь-в-точь такой же, как для челяди. И всё в боярском виде. На виду. И место-то избрано лучшее: сосны, озёра. А рабочему при его диктатуре всё это ни к чему. Он ведь не ради этого свергал царей. И что любопытно: разного рода уголовные элементы (торгаши, спекулянты, казнокрады) тут же умудрились, по соседству с начальством, обжиться так, чтоб лицом в грязь не ударить. «Ещё посмотрим, кто из нас больше вкуса и возможностей имеет». И не отличишь тут, где с «трудов праведных» палаты каменные, а где на пивной или другой какой пене. А ведь не хотели господа начальники, чтобы это заметно простым глазом было. Но получилось так, что и слепому видно.

Как сегодня мне показалось дико (не то, не могу передать, тоскливо, нудно, не знаю), когда рассказывал главный редактор, что два автора дрались, домогались сразу договоров, чтобы писать о Вольтере, что ли. И неужели они так жаждут зарыться в прошлое, уйти от времени, от своего дня и своей сегодняшней боли, боли своего народа? А может, он им и не свой и время не своё?

Заборы русские с афишами нерусскими…

Вчера была радость: первый вечер русского поэта Василия Фёдорова прошёл в Театре эстрады с большим успехом…

Прочёл Ахмадулину: тут, брат, всё на эффект. И эти чисто евтушенковские штучки и рифмочки с игранием глазками. Но есть в ней и что-то другое, горечь какая-то под простотой, и не она ли неясно будоражит и бередит скрываемое от самой себя. Всё, что современно, у неё получается смачно, но книжная изощрённость…

Путают, сукины сыны, считают меня традиционалистом. Но ведь всё наоборот: традиционно в прекрасной русской литературе низвергать устои, а я считаю, что устои необходимы, вопрос — какие? Нельзя без святая святых, что вечно заветно и ново — мать, земля родная, семья, чистота преданности, сострадание… А так называемые новаторы всё это низвергают, как никто, доводя эти начала до своей противоположности. И сейчас уже ново на их фоне защищать их, стоять на той незыблемости, без которой, как без земли и неба, нельзя.

Для того чтобы отравить доброе чувство к коллективу, не нужен плохой коллектив. Достаточно одного или нескольких оборотистых казённых подлецов в нём, которые умеют свою подлость выдавать за коллективное мнение и расправляться с честностью именем коллектива.

Молодое поколение интеллигенции (гуманитарной в большей степени) сваливает на голову предыдущего военного поколения то, что было не его душой, а бедой его души, что уродовало эту душу, независимо от неё самой. Ведь легко сказать: делалось это всё под самым святым — революция! — лозунгом. И только тот, для кого эти лозунги ничего не значили и не стоили, так легко может осуждать тех, кто не мыслил себя без выполнения их любыми средствами. Историческая правда постигается ценою целых поколений. И даже в заблуждениях тут кроется великая мудрость.

А по-моему, это «липа» насчёт поэтических поколений — чуть ли не через пять лет новые, которые чуть ли не противопоставляются старшему. Неужто мы разграничиваем так, когда читаем поэтов прошлого? Мы видим их поэтами одного века, лишь бы они были настоящие, своеобразные поэты.

Деревенщиной всё русское обзывают, а стоило бы подумать и о местечковых нравах.

Долго ещё перед образом Христа молились языческому богу. Частично и сейчас ещё видят оного в нём. Так теперь и с культом. Посбрасывали с пьедестала одного, поставили другого, более человечного. Но те, что понаставили его, видят в его облике того, первого. Я уверен: они без идола не могут. А почему же, когда же, не понося по-хулигански, а с уважением относясь к своим прошлым святыням, не будут поклоняться никаким идолам и искать у них, как поступать, а будут сами думать.