Надя Сандовал

Надя Сандовал

В Барселону я приехал умирать. Не поймите превратно. Я тут не пытаюсь сразу же выбросить отчаянного козырного туза, как наркоман на внимании. Дело в том, что умираю я уже давно. Почти в том самом смысле, что все мы каждый день немного ближе к смерти, только слегка быстрее остальных. И не то чтобы мне очень хотелось умирать, мне есть еще чем позаниматься. Сорок лет еще не тот возраст. Хотя коронавирус обесценил даже молодую (куда уж нам после этого) человеческую жизнь. Люди мрут пачками ежедневно, до внезапной смерти многие были здоровые, румяные, бессимптомные, обычные. И сострадания уже на всех не хватает, приходится беречь его для себя.

Умирать в Барселоне сильно хотелось первые два дня. Заселившись в W Barcelona, я уплетал классный стейк в Fire, хрустя зеленым (испанским?) перчиком и улыбался приветливой официантке. Понять, что означала эта приветливость не представлялось возможным - скорее всего дежурная любезность зеленой еще девчонки, которая просто хочет хорошо выполнять свою работу. За окном лил, потом моросил, потом вообще переставал дождь. Было сыро и зябко, море пенилось белоснежными брызгами, хотелось приблизиться к вечности, к той, которая жизнь, а не смерть (если ты атеист, то вообще сложно). В номере у меня развилась жуткая аллергия от такого любимого всеми дизайнерами отельных интерьеров пыльного ковра. Аллергия переросла в состояние полупростуженности, в котором я вообще пребываю большую часть своей жизни.

На третий день тучи разошлись и солнце засветило двадцати-шести-градусными лучами. На улицу вывалил спортивного вида молодняк: русцой, на лонгбордах, четырехколесных роликах, с серфами на спинах, ловко орудуя ракетками в padel (испанский гибрид сквоша с теннисом), кто-то наяривал километры в наружном олимпийском бассейне, кто в ластах, кто с тренировочной трубкой, а вокруг и сквозь спортсменов медленно прогуливались парочки, причем традиционные держались на некой отдаленности, а геи гордо и крепко держали друг друга за руку, как маркетинговые посланники из пост-полового будущего. Андрогинов, гермафродитов и почему-то даже марокканцев почти не было.

Я вообще думаю, что планово умирать проще на каком-то теплом, заброшенном пустыре, желательно под капельницей, с синтетическими опиоидами. Вся эта врачебная суматоха и приторные семейные интеракции родственников, которые вроде как с тобой, но уже списали тебя со счетов, должна сильно раздражать и отвлекать протагониста от главного. Как назло с приходом солнца мне стало получше и я, прихрамывая, ковылял по набережной и баррио готико, всматриваясь в лица красивых молодых людей. Надо сказать, что прямо по-настоящему красивых было не очень много, испанские гены довольно специфические (а тут еще и каталунья), экспортные латино красотки в стиле Пенелопы Крус и Сальмы Хайек все трудились на телевидении и в кино, и на хождения по улицам у них не оставалось, видимо, времени, но это и не важно - местные красотки меня никак и не замечали, их взгляд скользил мимо, словно я был невидимкой.

Мне вообще всегда нравилось смотреть на людей, проживать с ними эти невидимые мгновения. Тут не было сексуального подтекста, а банально не находящая выхода биологическая социальность, желание выйти за пределы своей соцгруппы. Честно говоря, к установившейся форме социальности homo sapiens у меня всегда были большие претензии, с годами они ничуть не уменьшились. Социальность сложно людям дается, для того чтобы она была значащей, должны сложиться сотни факторов, и души незнакомцев лежат под замком, и охраняются так, как будто нет ничего ужаснее показать себя изнутри.

В эирподсах течет грустная созерцательная музыка, в руке горький евровый кортадо (отличный вкус, рекомендую!). Я хромаю по шершавой мостовой в новеньких, купленных тут же, в одном из немногочисленных открытых по воскресеньям магазинов, havaianas. Уютные угловые кафешки с уличными столиками очень привлекательны, но мне уже не хочется останавливаться. Хочется бродить и вспоминать молодость. Выхожу на площадь рядом с ла рамблой и вижу, как мы сидели здесь, наивные, полные надежд и уверенной молодости. Тогда так не казалось, но мир точно был нашей устрицей. За скромные пятьдесят евро в сутки. Хлынули слезы, солнечные очки скрывают фо па, но мне все равно. На мгновение я вернулся туда, вернулся полностью, всеми доступными органами чувств.

Мой красный велик летит вдоль набережной, на ухабах разъезженной, размытой песчаной дороги, которая когда-то (видимо) была газоном. Идиотское название - DonkeyRepublic. Королевство ослов, но массивный комьютерский велик на удивление шустрый, я легко обгоняю е-байки, конец дороги наступает слишком быстро, справа над морем высится огромное футбольное поле солнечных панелей, по бетонным пандусам лениво скользят скейтеры, я сворачиваю вглубь города, города в котором все сделано для велосипедистов, а победили все равно электронные скутеры.