Набоковский «Дон Кихот»

«Я с удовольствием вспоминаю», сказал Владимир Набоков в 1966 году Герберту Голду, который приехал в Монтре, чтобы взять у него интервью, «как я разодрал в Мемориальном холле на клочки «Дон Кихота», злобную топорную старую книгу, на глазах у шестисот студентов, к вящему ужасу и конфузу консервативных коллег». Разорвать–то он разорвал, имея на то веские причины умелого критика, но и составил обратно. Шедевр Сервантеса не входил в набоковский план занятий в Корнеле; вероятно, Набоков не испытывал к «Дон Кихоту» особой любви, и, когда начал готовиться к своим гарвардским лекциям (Гарвард настаивал, чтобы Набоков не упускал «Дон Кихота»), он тут же обнаружил, что американская профессура годами облагораживала грубую и жестокую книгу, превращая ее в претенциозный причудливый миф о видимости и реальности. Таким образом, первым делом Набоков должен был сдуть вековой слой сахарной пудры неверного толкования, налетевший на текст. Новое прочтение Набоковым «Дон Кихота» стало значительным событием в истории современной критики.

Набоков намеревался отшлифовать свои гарвардские лекции, читанные им в Гарварде в 1951–1952 годах, а также с 1948–го по 1959–ый в Корнеле, но так и не собрался, и тем из нас, кто не был записан в класс «Гуманитарные науки 2» в числе «шестисот юных незнакомцев» в весенний семестр 1951–1952 годов, приходится читать лекции Набокова по Сервантесу, дошедшие до нас в картонных папках, кропотливо и блистательно обработанные Фредсоном Бауэрсом, одним из самых выдающихся американских библиографов.

Мемориальный холл, в котором Набоков читал свои лекции, настолько символичен, что самый привередливый остроумец не мог бы пожелать более подходящего места. Это массивное викторианское здание, при виде которого марк–твеновский Янки из Коннектикута мог бы заверить нас, что именно такая околпаченная конструкция средневековой архитектуры предстала пред ним в его сне. Оно было задумано Вильямом Робертом Уэром и Генри Ван Брантом в 1878 году как показательный образец коллегиальной готики, в честь солдат, погибших под донкихотствующими Конфедератами в Гражданской войне. В этом здании, в этой абсолютно донкихотской архитектурной риторике, будто сошедшей со ступеней воображения Вальтера Скотта и Джона Раскина, что может быть уместнее, чем ценитель нелепого позерства и пикантных нюансов, который пихает нас в бок, чтобы поведать о простодушном старикане из Ла–Манчи.

Однажды, когда я читал лекцию по «Дон Кихоту» в Университете штата Кентукки, один из студентов вдруг вытянул свою длинную баптистскую руку и сказал, что до него дошло, наконец, что герой нашей книги спятил с ума. Именно это утверждение, подтвердил я, обсуждается уже на протяжении около четырехсот лет — и сейчас мы, уютно устроившись в классной комнате в осенний полудень, попытаемся пристреляться к той же мишени. «Однако,» — пробурчал студент, — «мне с трудом верится, что кто–то может сочинить целую книгу о ненормальном». Это «кто–то» абсолютно правомерно. Книга, которую Набоков так ловко разорвал на клочки в Гарварде, на самом деле вылупилась из текста Сервантеса, так что когда «Дон Кихот» упоминается в разговоре, возникает вопрос: чей Дон Кихот. Дон Кихот Мишле? Дон Кихот Мигеля де Унамуно? Джозефа Вуда Кратча? Ибо герой Сервантеса, подобно Гамлету, Шерлоку Холмсу и Робинзону Крузо, отстранился от страниц своей книги почти сразу же, как был придуман.

Не только имела место постепенная сентиментализация Дона и его приятеля, Санчо Пансы — милый зачарованный Дон Кихот! комический Санчо, живописно рассудительный селянин! — но и смещение текста иллюстраторами, особенно Густавом Доре, Оноре Домье (а в нынешние дни и Пикассо, и Дали), их последователями, их имитаторами, их драматизаторами и просто людьми, употребляющими слово «донкихотствующий», которое станет носителем любого смысла, который вы в него захотите вложить. Однако слово это должно значить нечто вроде «галлюцинирующий», «загипнотизированный» или «игра всмятку с реальностью». Как оно стало обозначать «восхитительно идеалистический» и объясняет Набоков в своих лекциях.