На зубок. Сборник рассказов

Я проснулся, поддавшись теплу. Рыхлый дым костра щекотал нос. Вокруг рыжего пятна сидели мужики, человек шесть… нет, восемь. Двое совсем мелких: сразу не приметишь.

Я прищурился. Рыбаки. Шарабаны в сторонке. Переговариваются и папиросы курят так сильно, что шалая горечь по всей поляне рассеялась. Один мужичина сеть разбирает, мелкие рыбу перебирают. Пальцами мокрыми задубевшими тепло огня хватают да вновь к щучкам, окушкам, работать. Пахнет рыба сладко. Варить ее надумали. Посудину свойскую достали, на костер взгромоздили. Вода колодезная в канистре припасена была, прозрачные капли по стенкам разлетаются, блестят. Вот еще душистый перец мужик пузатый в котелок бросил, вижу: лаврушку ищет. Не там она, возле меня пахнет. В полушубке, что меня греет, пакетик шуршит. Листья плотные, но старые, крошатся и пахнут. Не нашел. Коробок с солью из нагрудного кармашка вынул.

– Серега, а где эта… лавровый лист, во! – спросил пузатый у самого высокого.

Тот головой в мою сторону мотнул, а пузатый рукой махнул:

– Ну его! Пусть спит черт лесной.

– Чего сразу черт? Заплутал, видать, обмерз горемычный. А ты его чертом.

– Да ты глянь на него, весь же черный. Черт и есть. Ну, может, не черт. Леший. Обернувшийся леший.

– Дурак ты, Боря, – разулыбался высокий. – На кой лешему к нам на ночевку набиваться?

– О, – вдруг вклинился еще один мужик, который смачней всех покуривал и при том почавкивал, – я как раз про то историю знаю. Об лесных женах. Знаете таких?

Не знали мужики ни про каких жен, но байка про женских пол внимание привлекла. Замолчали, на сказочника смотрят, что-то бражное из кружек потягивают.

– Девки это. Лесовика. Они, когда им скучно, к заночевавшим притаскиваются, женами оборачиваются и того… ну, вы сами знаете. Так вот, – мужик прищурил глаз и выпустил густую кляксу курева. – В июле, тут недалеко, четверо ночевали. Сети поставили, выпили. Ночью к ним бабы и пришли. А потом медведь троих задрал.

– С бабами?

– Не, тех как будто и не было. Четвертый, что жив остался. Говорит, что то ли сон, то ли явь. К нему вроде как девчонка приходила, а вроде как казалось такое, пока спал. Он чего-то занервничал, отослал ее. Эх. А вот медведь точно не казался. Говорит, огромный, смоляной такой зверь вышел. И прямо к ним. Бешеный. Этих, без штанов, сразу порешил, а его, четвертого, будто и не заметил. Вот так и говорит.

– Это кому это он, кстати, говорит? – ехидно спросил один из мелких.

– А шут знает кому, – махнул рукой и засмеялся сказочник. – Мое дело история, а ваше, коли из леса кто появится ненормальный, то ухо востро держать. – Он покосился в мою сторону. – И правильно Борька говорит. Этот черный, может, и не просто так к нам вышел.

– Не вышел, а выполз, – спокойно ответил высокий. – И если б не чернота его, не увидели бы на снегу. Ты лучше доброе что расскажи. А то с такими сказками, молодежь глаз не сомкнет.

И сказочник затянул про звезды и то, как они серебряной рекой на небе рассыпаются, а позабытые боги их оттуда сетью вытягивают, чтобы по небосводу расставить. Людьми позабыты, а все трудятся. Зачем, почему? Сказочник не знал, а я задремал.

И снились мне реки серебряные, и будто не плыву я по ним, шагаю. Ровно, с усердием, будто цель у меня имеется. Вверх посмотрел. Да вот она! Рыба. Синяя сверкающая. Чешуя каплями яхонта переливается. А плавники тонкие, кучеряво порхают, меня за собой увлекают. Рванул я. Оторвался от дна илистого, и распахнулись у меня крылья.

– Что, черный, все спишь? – высокий положил мне на спину руку. Голос у него бархатный. Зима кусачая, а руки теплые. – Ты как потерялся-то? До ближайшего поселка далеко. Дач тут нет.

Как потерялся? Если бы потерялся, то уже б до дому дошел. Знаю я, где он. Только вот не ждет меня там никто. Хозяйка иссохла, а меня… вон меня куда привезли.

От накатившего волнения уши мои подернулись.

– Ну, здорово, – погладил макушку высокий. – Я Сергей Геннадьевич. А тебя как величать?

Я не ответил. Все прикидывался спящим, будто был в том толк.

– Ладно, ладно, – от него пахло костром и шерстяным свитером. – Поешь хоть, горемыка. Тут вон… Рыбка тебе остыла. Бульон тоже похлебай, тебе пить надо. Небось, кроме снега давненько ничего не пивал.

Он положил возле меня миску с кривым краем и стал наблюдать за костром.

Я сломался. Открыл глаза и подполз к еде. Рыба сладко захрустела, и высокий повернулся ко мне. Он улыбался, а я осторожно на него поглядывал.

А глаза-то синие-синие, как у моей синей рыбы.

– Прочь, парни, из сеней, девки ― от дверных косяков! Хозяин в избу пришел, вступил Звирь в жилище.

Пулька попятился. Не в первый раз он на “свадьбе”, но каждый приход Звиря вызывает в нем жгучий ужас. Двери распахнулись, и вместе с голосящими плакательницами в избу внесли голову медведя. Вместилище души Хозяина покойно лежало на медном подносе, всем своим видом высказывая, насколько свиреп был нрав зверя, насколько огромно его тело.