На спине у ветра

Я понял одну простую истину; она состоит в том, чтобы делать чудеса своими руками.

Александр Грин

У нас жила молодая, пытливая кошка. Когда она исследовала все вокруг, все углы комнаты, все закутки и поверхности, ей стало скучно, и она молча ушла из дома, видимо, изучать новые просторы. Что ж, бывают такие кошки-географы.

В ответ на поступок Машки, так звали кошачьего Колумба, мы купили аквариум с рыбками, который внешне походил на римский дворец. Аквариум имел ровные стеклянные стенки, свой пейзаж с дикорастущими водорослям и несколько рыбок. Главная прелесть этого дворца для рыб была в том, что отсюда, из этой роскоши, никуда не убежишь, даже если тебе очень хочется открыть новую страну.

Однако, рыбки были к миру не безучастны. Стройные гуппи в нем в нем формировали свои солдатские шеренги, мимо них деловито проплывали, как тучные генералы или солидные купцы сомики. И в углу под искусственной корягой, за поросшим мхом булыжником-утесом пряталась золотая рыбка. Кажется, она гляделась в зеркала, готовясь к выходу в свет.

Я ждал этого момента, потому что мне хотелось попросить у золотой рыбки новый велосипед. Рыбка почему-то все не выплывала и не выплывала, ждала момента.

Я спросил у папы: «Какая-то она не волшебная, хоть и хвостик у нее отливает красным золотом? «А ты знаешь настоящую породу золотых рыбок», – спросил папа, как она называется. Я не знал. Тогда отец кивнул головой и пробормотал: «Это – карась!»

«Не может быть, – возразил я: – Карась, тот, что был вчерась».

И все же Золотую рыбку я увидел. Оказывается, как и все люди, она любит солнце. Однажды после того, как я покормил рыбешек, все они, выстроившись в ряды, стали танцевать. И на Золотую Рыбку, глядящуюся в зеркало, упал луч солнце. Рыбка не выдержала веселья и тоже примкнула к обитателям аквариума, тоже стала шевелить хвостом и плавниками в такт рыбам одним слышимой музыки. Мне кажется, что рыбы тогда танцевали фокстрот или чарльстон.

И вообще это не верно, что рыбы не умеют говорить, что они немы как рыбы. Когда я у них чего-то спрашиваю, все и гуппи, и сом, и даже Золотая Рыбка то ли утвердительно кивают головами, то ли отрицательно машут хвостами.

РУХЛЯДЬ

Велосипед мне перешел в наследство от сестры. Кому то дарят мельницу, кому то кота, а мне, сестра Даша, уехав учится в далекий город, оставила велосипед Он был «ничего себе»: с голой без резинок педалью, с дребезжащем на ходу передним крылом, без всякий катафотов-наворотов. Ветеран. Да и место то хранения у велосипеда было «ничего себе», тесный сарайчик, в котором громоздились коробки от телевизора, стиральной машины, грабли с двумя зубьями, короткие, сработанные веники. Тут мирно шевелились тенетники в своих неводах. Какая никакая – живность.

В гараж к папе велосипед не пустили, хоть там пахнет мышами, но все же чище, чем в сараюшке. Конечно, у ребят на нашей улице имени поэта Пушкина, были крутые велосипеды со скоростями, узкими шинами и седлами. Но и мой тоже, «ничего себе», катался с веселым дребезгом. Одно плохо дребезг привлекал бродячих собак. И тогда приходилась жать на педали, боясь, что какой -нибудь резвый пес хватит за штанину.

Любопытно, что велосипедный дребезг привлекал даже тех, у кого двухколесный друг был сплошная крутизна. Они просили покататься. Что-то в звоне крыльев было притягательное.

Однако папе это не нравилось. И он порой спрашивал: «Звенит твоя рухлядь?»

Я отрицательно мотал головой. Тогда папа просил поставить велосипед к дворовой скамейке. Мы его переворачивали, крутили педали, совали отверткой. Но заканчивалось одним и тем же. Между рамой и крылом втыкалась щепка. И дребезг на время устранялся. Но щепка сохла, вылетала. И тогда крыло звенело еще сильнее, еще яростнее, словно соскучившись по своему удалому пению.

Но вот однажды отец взял меня за руку и попросил идти за ним. Я пошел. Оказалось, папа звал меня в гараж. В гараже, у самых ворот, стояло чудо. Блестящий, нарядный, новый велосипед. Многоскоростной. Почему-то я подумал, как ребенок, что велик мне прислала Золотая Рыбка из нашего аквариума. Но папа на это возразил и сказал, гордясь: «Дорогой!»

А свой старый велосипед мы с папой увели к мусорному баку. Пусть кто-нибудь его заберет или нужные детали открутит. Наш мусорный бак с надписью «За чистоту родной станицы!» был своего рода пунктом обмена. Порой сюда сносили потертую мебель, книжные полки, зимнюю обувь с кривыми каблуками. Это все куда-то ночью, наверное, уходило.

Не так-то просто расставаться со старым другом, хотя он и двухколесный, и обод, как говорил папа, «восьмерит».