На грани смерти

Поезд уносил Петра все дальше на восток. Уже давно проплыли мимо вагонов покрытые лесом холмы. Теперь по обе стороны от железной дороги простиралась равнина. Поседевшая от мороза земля убегала к самому горизонту и там почти сливалась с хмурым низким небом. Иногда, не выдержав тяжести туч, небо обрушивалось на землю обильным снегопадом.

Петр, съежившись от холода, забился в дальний угол вагона и старался хоть как-нибудь согреться. Он то растирал руки и ноги, то кутался в раздобытую где-то в глухой деревеньке одежонку. В щель между досками он смотрел на мертвые заснеженные поля, благословляя и этот захламленный грязный, холодный вагон, в который ему чудом удалось забраться, и эту бесконечную дорогу, ведущую его — как бы там ни было — на восток, домой.

Сколько случайностей, сколько счастливых совпадений помогали ему в последнее время. Чисто случайно удалось проникнуть в вагон, где его, так же случайно, никто не заметил. И тот, кто мог задержать его еще на вокзале, тоже к счастью, стоял к нему спиной. И еще десятки таких же спасительных случаев, о которых он и не знал, сложились в удачный побег из плена и благополучную — пока что — дорогу домой.

Почти четыре года прошло с того сентябрьского дня 1939 года, когда он, Петр Мамонец, солдат польской армии, лежал контуженный на поле боя, а кто-то тяжелым сапогом старался перевернуть его на спину…

А потом — зловонный барак с низкими нарами, с застоявшимся воздухом, вонючая студенистая баланда, едва закрывающая дно котелка, окрики: «Steht auf! Los, schneller!»[1], разъяренное лицо надсмотрщика, который каждое утро жестоко избивал чем-то не понравившегося ему заключенного.

Припомнился Петру и тот осенний день, когда их выбирали для работы у бауэра. Всех выстроили перед бараком, прямо под холодным дождем. Вода, смешиваясь с грязью, стекала по волосам, по телу, отчего оно становилось липким и тяжелым. Петру казалось, что ничего другого, кроме серого барака, серого двора и дождя, на земле не существует, что ничего не было и раньше, что он так все свои двадцать лет стоял под дулами автоматов и будет так стоять всю оставшуюся жизнь. Вдоль строя медленно двигался человек в штатском. Иногда он останавливался, упирался взглядом своих кошачьих глаз в пленного, поднимал стек и тыкал им в грудь или прямо в лицо стоящего перед ним. Вот он приблизился к Петру. Павлинье перо на его маленькой шляпе заколыхалось совсем рядом и замерло. Человек в штатском дважды окинул взглядом Петра с ног до головы и нерешительно ткнул его стеком в лицо…

Поезд замедлил ход. Впереди, наверное, станция. Холм или Ковель? Петр попытался встать, но окоченевшее от холода и неудобной позы тело не повиновалось. Он принялся лихорадочно растирать ноги, бить их кулаками. Наконец почувствовал еле ощутимое покалывание, которое затем быстро переросло в жгучую боль, разлившуюся по всему телу. Он обрадовался этой боли.

Тоскливо и протяжно заскрежетали тормоза, и состав, громыхнув на стрелке, замер. Петр с трудом поднялся, прижался лицом к стенке и сквозь щель принялся разглядывать серые привокзальные здания, силуэты которых таяли в еще густом предрассветном мраке. Он не был уверен, что поезд прибыл в Холм. Но решил выбираться из вагона. До следующей станции можно совсем окоченеть.

Вслушиваясь в тишину, осторожно стал пробираться вдоль стены к выходу. Затем потянул за ручку дверь, и она, чуть скрипнув, отъехала в сторону. Он спрыгнул на землю и оказался между двумя товарными составами. К счастью, только что прибывший состав был принят на крайний путь.

Наконец Петр очутился на узенькой улочке, вероятно, ведущей от станции к городку. Метель засыпала следы. Он не задумывался над тем, куда идет, ноги сами несли куда-то вперед. Лишь бы подальше от станции…

Нет, это не Ковель. И не Холм. Улица оказалась совершенно незнакомой. В предутренней мгле виднелись низкие хаты. Вот из одной вышла женщина. Она направилась к колонке, находящейся шагах в десяти от Петра, поставила ведра на обледенелый бугорок и принялась качать воду. Петр решился подойти и уже почти поравнялся с колонкой, как вдруг донесся рокот мотора. Патруль! Бежать поздно, да и сил нет. К тому же с обеих сторон высокий дощатый забор. Он подбежал к женщине и, схватив ведро, осипшим от волнения голосом произнес почти умоляюще:

— Я — поляк, пленный. Не выдавайте…

Женщина испуганно взглянула на незнакомца. Отвечать ему что-либо было поздно: из-за поворота выкатила жандармская машина. Поравнявшись с колонкой, водитель притормозил, но, не обнаружив ничего подозрительного, снова нажал на газ.

— Вы пленный? — переспросила женщина, будто только что услышала его просьбу. В голосе ее было сочувствие, жалость и вместе с тем недоверие, осторожность.

— Естем полякем, з немецкой неволи уцекаем, — почти прошептал он. — Спасибо. Вы спасли мне жизнь…