На чужом пороге

Бомбардировщики налетали вдруг. Они неторопливо кружили над городом, выбирая цели. Далекий рокот бомб был безобиден. Завалы на улицах убирали быстро, и только однажды трамвай не ходил целый день, за что виновные понесли наказание.

Зениток не было — бомбардировщики подавили их в первые же дни. А «мессершмиттов» осталось мало.

Клены посветлели; после дождя вокруг них на плитах тротуара были наклеены листья. В сумерках поднимался ветер. Обер-лейтенант Томас Краммлих надевал плащ и шел в парк. Узкие улицы петляли, вдруг обрывались на маленьких площадях. Он шел, заложив руки за спину. Сначала до кафе «Ванаг», оттуда сворачивал к рынку и дальше вниз, к реке, доимо ратушной площади и кирки. Улицы были безлюдны — после шести встречались только патрули. Когда Томас возвращался, его провожала луна. Луна была красная, как в родной Баварии.

В парке Томас Краммлих уходил в глушь. Здесь было тихо, скамейки бесшумно выступали из тени на чугунных литых лапах; вокруг стояли сирень и жимолость. Можно было чертить хлыстом узоры на дорожке, и никто не мешал думать.

— Если об этих прогулках пронюхают подпольщики, они ухлопают вас, мой дорогой друг, — сказал ему как-то шеф, начальник контрразведки гауптман Эрнст Дитц. — Добыча для них лакомая. И никакой возни. Расскажите хоть, что вы там делаете?

— Читаю Гёте, — улыбнулся Краммлих.

Он действительно всегда носил с собой карманное издание Гёте — избранные философские статьи, но это было скорее привычкой, чем потребностью, В последний раз он открывал книгу в тот день, когда по дороге в Берлин к нему заглянул Отто. Правая рука Отто была на черной шелковой перевязи, Вечером они устроили пирушку на квартире Краммлиха, пели студенческие песни, и пегий от итальянского загара Отто рассказывал гауптману Дитцу, при каких обстоятельствах коллега Краммлих получил удар рапиры в подбородок. Тонкий шрам шел наискосок через правую щеку и прибавлял лицу ту суровость, которой так недоставало мягкому баварскому сердцу обер-лейтенанта.

Наутро Отто улетел, а меньше чем через месяц Томас Краммлих встретил его фамилию в списке казненных сразу же после неудачного покушения на фюрера[1]. Хайль Гитлер! Говорят, подряд несколько суток беднягу пытало гестапо...

Томас Краммлих не боялся подпольщиков. Правда, ему частенько приходилось их допрашивать, и многие после этого, успешно им разоблаченные, были расстреляны, но, как бы ни был труден случай, Краммлих никогда не прибегал к пыткам. Об этом знало начальство, заглазно называвшее его размазней и слюнтяем, знал об этом и противник, на душевное благородство которого обер-лейтенант не без оснований рассчитывал. В этом вопросе, обычно мягкий и податливый, Краммлих был непоколебим. На иронические замечания гауптмана Дитца он всегда неизменно отвечал одно и то же:

— Я с готовностью выполняю свой долг и не смог бы делать этого лучше, прибегая к жестокости и подлости. Слава богу, этого никто от меня и не требует.

Иногда он ходил в костел, но никогда не молился о личном преуспевании: Краммлих был неудачником и давно примирился с этим. Прослужив шесть лет в армии, приняв участие в четырех кампаниях, он оставался в том же звании, в котором и начинал. Причиной этого были два темных пятна в его личном деле. Одно он получил на Балканах, пробыв несколько дней в плену у партизан. Его удалось обменять; мало того, папаша Краммлих, употребив все свое влияние, добился-таки, что сына не перевели в действующую армию, а оставили в абвере[2], но о карьере теперь можно было забыть. Второе неприятное воспоминание было связано с Англией. Томаса Краммлиха забросили туда в сорок втором, и пять месяцев он затратил на маскировку и акклиматизацию. Все шло отлично, пока из Берлина не дали понять, что пора выполнять задание. Он начал действовать и тут же обнаружил слежку, а затем — сказался опыт в контрразведке — понял, что английской секретной службе известен каждый его шаг. Проявив много изобретательности и мужества, Томас Краммлих бежал и сумел возвратиться в Германию. Естественно, славы ему это не принесло.

Обер-лейтенант Томас Краммлих был меланхоликом и патриотом. Он молился, прося господа ниспослать спасение родине. Впрочем, реальных путей к этому спасению он не видел, а рассуждения о роли маленькой личности, эдакого социального атома, в современном историческом процессе приводили его к выводу, что наивысшая мудрость — плыть по течению и стараться сохранить совесть незапятнанной. Еще он думал, что лучше б ему сидеть где-нибудь в тиши да заниматься изучением философии, но раз уж вышло иначе, он считал, что должен пройти вместе с родиной последний трагический путь и разделить ее судьбу.