Музыкант в Зазеркалье

А.А. Локшин

МУЗЫКАНТ В ЗАЗЕРКАЛЬЕ

Третье издание, исправленное и дополненное

МОСКВА – 2013

УДК 78

ББК 85.31

Л31

Локшин А.А.

Л73

Музыкант в Зазеркалье. – М.: МАКС Пресс, 2013. – 3-е

изд., испр. и доп. – 128 с.

ISBN 978-5-317-04558-6

Книжка, основанная на анализе недавно обнаруженных документов, продолжает

расследование истории композитора А.Л. Локшина, оклеветанного НКВД-КГБ, и

примыкает по своему содержанию к предыдущей книге автора «Гений зла». В

третье издание включены Добавления VI, VII и VIII.

УДК 78

ББК 85.31

ISBN 978-5-317-04558-6

© Локшин А.А., 2011

© Локшин А.А., 2013, с изменениями

ПРЕДИСЛОВИЕ

«…многое, что считают (и у нас в стране, и на Западе)

общественным мнением, формируется в КГБ»

Елена Боннэр

Моя книжка «Гений зла» побудила в свое время режиссера Иосифа

Пастернака снять документальный фильм с тем же названием (из

которого, увы, исчезли кавычки) о композиторе Александре

Лазаревиче Локшине (1920–1987), которого обвиняют в

доносительстве.

Но виноват ли композитор в тех преступлениях, в которых его

обвиняют? Задавая этот вопрос, Иосиф Пастернак не приходит ни

к какому ответу; его цель – не исследование конкретных судеб, а

постижение новых, не встречавшихся ранее психологических

состояний, расширение языка искусства документального кино.

(Фильм И. Пастернака получил приз «Сталкер» за лучший

неигровой фильм на IX Международном фестивале

правозащитного кино.)

Композитор Локшин – мой отец, и книжка «Гений зла» (M., 2005),

в отличие от фильма Иосифа Пастернака, представляла собой

именно расследование обвинений, предъявленных моему отцу. Я

считал свое расследование важным, потому что, защищая отца, я

защищал его музыку и вносил ясность – по крайней мере, в данном

случае – в вопрос о том, совместимы ли искусство и преступление.

Эта книжка – продолжение «Гения зла», в основном составленное

из материалов, опубликованных на портале Евгения Берковича в

2007–2012 гг. Собранные здесь статьи завершают, на мой взгляд1,

посмертную реабилитацию моего отца, которого трое бывших

узников ГУЛАГа обвиняли в том, что именно он был причиной их

ареста. Обвинители моего отца – это:

Вера Ивановна Прохорова, преподавательница английского языка;

Александр Сергеевич Есенин-Вольпин, математик;

Вера Степановна Максимова (Лимчер), пианистка и переводчица.

То, что обвинения исходили именно от бывших узников,

придавало им в глазах общества неоспоримую убедительность. В

результате мой отец к концу жизни фактически был подвергнут

остракизму, а музыка его – почти забыта.

Собранные мной материалы показывают, что на самом деле имела

место выдающаяся по своим масштабам операция по

дискредитации моего отца. Цель операции – прикрытие

действующего агента НКВД, которого требовалось внедрить в

окружение Пастернака – Нейгауза – Фалька…

Современному читателю трудно себе представить, с какой

степенью изощренности работала тоталитарная машина в

Советском Союзе. Из истории моего отца с очевидностью следует,

что во времена сталинщины существовали специальные

хитроумные методы, позволявшие «органам» отводить подозрения

от своих агентов, в результате чего советское общество сделалось

1 Достаточно сказать, что за моего отца вступилась Е.Г. Боннэр; отрывок из ее

письма приведен ниже, в гл. IV.

совершенно «непрозрачным». Как недавно стало известно (см.

Добавление VI), к концу сороковых годов XX века в Советском

Союзе насчитывалось почти 11 миллионов только официально

зарегистрированных стукачей, которые за редчайшими

исключениями бесследно растворились в обществе.

Впрочем, непрозрачным советское общество сделалось еще в

двадцатые годы. Приведу в этой связи поразивший меня отрывок

из письма С. Турчинович (сестры Бориса Савинкова) известному

журналисту В.Л. Бурцеву от 4 ноября 1927г.:

«…разве давно не было известно, что ГПУ довело провокацию до

возможного предела? Конечно, люди знали это но как-то

поверхностно к этому относились, до глубины их сознания не

доходило это. <…> Я помню, что когда приехала [на Запад] и

говорила о том, что сейчас (конец 1923 г.) в России никто никому

не верит, ни брату, ни отцу, ни многолетнему другу, что это одно

из самых тяжелых переживаний – невозможность быть

откровенным ни с кем, так как всегда есть в самой глубине души

сомнение в каждом, то мне не верили и отвечали, что я слишком

подозрительна по натуре и что другие лица в России ничего

подобного не испытывали. А мы, в сущности, просто друг друга не