Муж, жена и сатана

Первым его засекла Прасковья. Черт — не черт, но что-то там определенно было. Или жило на неприметной, но, похоже, постоянной основе. А живое, нет ли, этого Прасковья разгадать не бралась. Потом уже, через время, догадалась, что все же больше живое и подлое, а не наоборот. К тому же, хитрое, как не бывает у неживых — больно уж все к тому шло.

Началось с того, что на кухне громыхнуло чем-то металлическим, ближе к позднему вечеру, когда еще можно было разобраться в происходящем, не зажигая света. Свет, как и остальную электроэнергию, Прасковья начала беречь после того, как услыхала вежливый призыв из телевизора. Намекнули вроде как аккуратно, а после еще и осторожно пристыдили. Она услышала и вняла, тем паче, что времена стояли нехорошие, деньги у многих улетучились в никуда, сами как-то, через доллары эти проклятые и через этот чертов дефолт, что с год тому как грянул. Так ей Лёва сказал.

В тонкости этого печального события Прасковья вникать не стала, хотя народ вокруг нее, на улице, на рынке и вообще, много чего разного болтал. Но только все равно, больше в словах этих, осевших на ушах ее, было плохого и злого. Ругали власть, ругали друг друга, ругали сами себя. Но не умела она понять всего этого, даже если брать самые вершки, не то что смекнуть про последствия или грядущее по жизни угадать. Как не умела подумать и про то, какая всем им теперь дальше выйдет судьба: самой ей, Черепу и Гоголю. Хозяевам что — они молодые, умные. Выживут. А Лёва, так еще запасливый. Если чего, музей свой в расход пустит. Хозяйка говорила, все железы эти есть большая ценность, историческая и культурная. Только если жрать станет нечего, то при чем истуканы эти самые? Они их что, вместо масла на булку мазать примутся? В надежность такой страховки верилось слабо, и поэтому электричество, по ее уразумению, все же лучше было экономить, чем жечь. И все остальное, пока народ перестанет быть такой злющий.

В тот день, когда все началось, она, стараясь не создавать лишнего шума, потопала на настороживший ее звук. Лёва в тот вечер лег пораньше, прошлую ночь совсем почти не спал, явился чуть не под утро: ушел с Черепом, вместо нее самой, выгуливать, и пропал, утерялся. Правда, и сам хороший был такой: будь здоров как набрался из-за Аданькиного праздника, дня ее рождения. Хотя, если справедливо рассудить, то ему в тот день дозволялось, как супругу юбиляршиному: тридцать лет — дата, как ни возьми. А потом днем с рукояткой какой-то часа два провозился, с мусорной, черной, железной, со старой. На спальню к ним с Аданькой устанавливал, на дверь. С помойки будто притащил, люди бросили, а он подобрал. И непохожая она на другие его давнишние причиндалы, какими столовую набил до отказа, так что ни повернуться, ни убраться невозможно. Даже Гоголю дышать нечем от этих железок его культурных, если не проветривать как положено.

В общем, зашла на кухню и обнаружила на полу перевернутый кверху дном алюминиевый ковшик. В нем она обыкновенно варила яйца: всегда по одной минуте с небольшим, после как вода закипит, чтобы на выходе яички эти получались сопливыми — именно такими предпочитала употреблять их хозяйка, Аделина Юрьевна Гуглицкая. Аданька.

Ковшик этот Ада ненавидела люто, как и многое из предметов более чем простецкого быта, заведенного в ее доме Прасковьей, начиная с того дня, когда та, вдруг сделавшись незаменимой, осталась у Гуглицких насовсем. Прасковью в дом притащил Лёвка, муж, проявив минутную слабость. Минута затянулась и обратилась в привычную вечность, без начала, середины и внятной будущности. Тетку эту, Прасковью — по Лёвкиному типу, без отчества, — находившуюся к моменту заселения к Гуглицким уже в довольно зрелом возрасте, оставили прежние хозяева, совсем: саму ее, собаку неведомой дарвинистам шумерской породы и в придачу к тому еще облезлого местами попугая неопределимого возраста, цвета и пола.

Лёва в тот день торговал у них Буль[1], невысокий, однако с исключительной резьбой по фасаду черного дерева, в очень приличном состоянии. Владельцы уезжали с концами во Францию, имея на руках бумаги, дающие статус жителей Словении, — как-то так или около того. Тащить антикварное барахло в новую жизнь не пожелали. Прасковья же с подержанным хозяйским зверьем, служившим временной семейной забавой младшенькому, была даже не бросовый антик — просто сковородный нагар на оттрубившей срок сковородке. Такие были они, прежние владельцы Прасковьи и двух притихших и бессловесных отказников.