Мутный поток

Эй, ты, Кимура Син, давай-ка сюда! Ты же обещал! А-а, видать, к Футаба в винную лавку намылился, а меня, значит, побоку, ну, так я сама к тебе туда нагряну, ладно? А то зашел бы... из бани, небось, возвращаешься, самое сейчас бы и заглянуть... но вы лгуны, нет вам веры» - так, стоя у порога, она уловляла проходящего мужчину; тот же в сандалиях, державшихся на ноге с помощью петли для большого пальца, похоже, был ее старым знакомым, она и зазывала его, словно бранилась, а он, нимало не обижаясь, отбивался: «потом, потом»; девица проводила его взглядом, прищелкнула языком: «не-ет, не придет! раз женился - считай, отрезало», - бурчала она себе под нос, возвращаясь в заведение; «Така, малышка, тут много чего можно сказать, но не стоит огорчаться, про такое говорят: «потухшая головешка», - поворожишь, подождешь - любовь и разгорится снова, он сам спохватится да дружки намекнут-напомнят». - «Я тебе не чета, подружка Рики, ты эту науку превзошла, ты - мастерица, а меня злит, если кто перестает приходить; для таких, как я, бедолаг, и ворожба не в помощь, опять придется ночь напролет перед воротами маячить без всякого интересу», - охваченная негодованием, она уселась перед входом и вырезанным из цельного куска дерева гэта пнула твердую землю; она лет на семь-десять постарше двадцати, подведенные брови, лицо набелено вплоть до края прически, отталкивающий ярко-алый рот, ну точь-в-точь хищная собачья пасть; та, что зовется Рики, - приятной полноты со стройной фигуркой; свежевымытые волосы уложены в большую прическу Симада и прихвачены косицей из свежей соломы; естественная белизна кожи не нуждается в блеске пудры - ее и не видно почти, даже на шее; кимоно распахнуто на груди; она курит, пыхая - пых-пых, - длинную трубку, довольная, что рядом нет никого, кто бы осудил ее вызывающую позу - нога на ногу, одно колено высоко задрано; на ней летнее кимоно с незабываемым крупным рисунком и поясом из черного атласа, явно поддельного - как же иначе, если сквозь скрытый шов на спине то и дело промелькивает пунцовая нить; без долгих слов понятно, что она в квартале веселых домов, словно старшая сестра; пока Отака говорила, она длинной мельхиоровой шпилькой почесывала голову прямо сквозь прическу «Небесное Божество» и что-то припоминала; «Рики, подруга, значит, письмо, говоришь, отправила?» - Орики равнодушно ответила «угу» и прибавила: «Письмо-то - так, пустая любезность», - она засмеялась; «Шутишь?! Хорошенькая любезность! - два свитка исписала, на конверт две марки налепила... это, небось, то знакомство, что с Асакаса тянется, да? Неужто из-за пустячной размолвки решилась порвать отношения? Все ведь от тебя зависит, приложи хоть чуток сил, чтобы удержать его, с гостями нельзя так грубо...» - «Спасибо за твою доброту, но позволь заметить: я к нему ни на полстолечко не привязана, между нами и не было ничего такого, пойми», - она говорит с полным равнодушием, словно все это ее не касается; «Удивляешь ты меня! привыкла к роскоши - вот и капризничаешь; а мне уже не до капризов - надеяться не на что», - и она принимается обмахивать веером ступни, - «Как говорится в песне, "а прежде я цветком была..." - забавно, не правда ли?» - она продолжает следить, не пройдет вдруг какой мужчина мимо заведения, но в сумерках у входных дверей - обычное вечернее оживление.