Муха и влюбленный призрак

Дорога летела навстречу джипу и бесстрашно кидалась под колеса. По асфальту гуляли пыльные вихри. Справа за шеренгой пирамидальных тополей тянулось кукурузное поле, слева земля кончалась. За обрывом рябило море, неспокойное, в сказке о рыбаке и рыбке, когда старик пришел за дворянским званием для своей старухи. Вдали среди туч неслышно сверкнула молния. В джипе не чувствовалось ни ветра, ни предгрозовой духоты, но атмосфера была штормовая.

— У меня приказ, — виновато сказал Дед.

Мама вела машину и делала вид, что не может ни на секунду оторвать взгляд от дороги.

— А у Маши школа, — сказала она ветровому стеклу.

— В Москве тоже, помнится, была школа. Возможно, даже не одна, — сострил Дед.

— Она привыкла к этой.

— Через четыре года ей в институт поступать.

— Вот через четыре года и поглядим.

— Маргаритка, пойми, нельзя всю жизнь прожить в Укрополе!

— Николай Георгиевич, я тринадцать лет здесь прожила. Тринадцать лет! — сдавленным голосом повторила мама. — Только все наладилось: дом купили, меня взяли на телевидение. А теперь все бросить? Где вы раньше были?! — в сердцах добавила мама и прикусила язык. Раньше Дед сидел в тюрьме у американцев. Он разведчик.

Из Америки Дед вернулся недавно и хотел навсегда поселиться в южном городке Укрополе с Машей и мамой. Но в Москве рассудили по-другому. Сам Президент России сказал, что пора Деду передавать свой богатый опыт молодым офицерам. Ему присвоили «генерал-майора», пообещали квартиру в Москве и работу в Академии разведки.

Для мамы такой поворот оказался неожиданным. Раньше она жила в Москве, а потом в Стокгольме вместе с Машиным папой — сыном Деда. Он тоже был разведчиком и погиб за месяц до рождения Маши. Мама уехала в Укрополь и так здесь обвыклась, что стала бояться другой жизни. А Дед не хотел перебираться в Москву без внучки. Кроме Маши, у него не осталось родных людей. Да и с мамой он ладил. Спорили только из-за переезда в Москву. При этом и Дед, и мама говорили: «Так будет лучше Маше» — только Дедово «лучше» означало «поедем», а мамино — «останемся».

Сказать по правде, Маша сама не знала, как ей будет лучше. В Москве духота, чад, людей миллионы, и все незнакомые. И моря нет. И сада. С другой стороны, Дед прав: нельзя всю жизнь прожить в Укрополе… Кем она станет? Хотелось — журналисткой, как мама, или разведчицей, как папа и Дед. Но в Укрополе не нужны ни журналисты, ни разведчики. Мама все эти годы ездила на работу в Сочи: три часа на автобусе, или полтора на машине, когда она есть.

— Маргаритка, я русский генерал. Я не могу нарушить приказ, — снова начал Дед.

— Очень даже можете. Ушли бы в отставку и жили себе спокойно.

— Я двадцать лет спокойно прожил за решеткой, а теперь еще поработать хочу.

— А Маша привыкла к этой школе.

— А в Москве школы не хуже…

Маша не вмешивалась: в таких случаях только пикни, и взрослые со всей нерастраченной силой возьмутся за твое воспитание. Мама скажет: «Завтра норное сентября, а у тебя не сделано то-то и то-то». Например, платье не поглажено. А Дед вспомнит, как у них в военном училище старшина говорил: «Сегодня не погладил форму, а завтра потеряешь автомат».

Не прислушиваясь к спорщикам, она смотрела в окно. Дорога шла под уклон. Было видно, как навстречу катит огромная тень тучи, а дальше все терялось в дождевой пелене. У обочины стоял покосившийся автобус. Водитель менял колесо, а пассажиры сидели на краю поля или голосовали проезжающим машинам.

— Подсадим кого-нибудь, а то скоро дождь сюда дойдет, — сказала Маша, надеясь, что при посторонних Дед с мамой угомонятся.

— Конечно, подсадим, — ответил Дед.

Мама уже сбавила скорость, а потом зачем-то свернула с дороги, и джип заскакал по полю. Тут и Маша заметила школьного историка Евгень Евгеньича и завхоза Иванова. Они сидели на какой-то длинной коробке, с тоской поглядывая на быстро надвигающуюся тучу. Видно, потратились в Сочи, а водители на юге избалованы курортниками и даром не подвозят.

Увидев подъезжающий джип, Иванов заерзал и толкнул историка локтем. Джип был похож на украшенную для карнавала танкетку: мордастый, сверкающий, грозный, с «люстрой» из десятка лишних фар — мечта бандита. Иванов притих, по-черепашьи втянув голову в плечи. Бандитская машина остановилась у его ног, но завхоз не поддался на уловку. С безразличным видом он стал отколупывать ногтем какую-то прилипшую к штанине дрянь. Историк, приложив ладонь козырьком ко лбу, пытался разглядеть людей за темными стеклами.

— Садитесь, — распахнула дверцу Маша. Завхоз вскочил. Машу он, похоже, не узнал, но заметил маму.

— Ба, наша телезвезда! Какая честь для нас, простых тружеников, — он поклонился, блеснув ранней лысинкой, и сразу нырнул в машину, чтобы второй раз не нагибаться. Противный был тип: моложе мамы, а брюзгливый, как старуха. Даже школьники обращались к нему «Иванов», а не по имени-отчеству.