Мозаика

Ещё мальчишкой бегал он по этой тропе, вьющейся по самой кромке скал. Здесь, рядом с крепостной стеной на обрыве, можно было смотреть в даль голубого моря и замечать на самом краю горизонта точки плывущих к пристани кораблей.

Радостно и волнительно было видеть легкие парусники керкуры и узкие многовёсельные триеры раньше тех, кто ждал их внизу!

Город расстилался по побережью между скалистых берегов прохладной реки, впадающей в тёплую лазурь южного моря. Отсюда, с верха высокой скалы, можно было ощутить себя свободной птицей и свысока смотреть на дома, на терракотовые крыши терм, таверн, торговых строений. Их светло-серые стены из известняка казались подобными застывшей пене прибоя, и лишь холодок от взгляда вниз напоминал о смертельной опасности, о шаге до пропасти.

Богатый и славный город Олимпос, красавец и гордость Ликийского союза[1], радовал своим гостеприимством заезжих купцов, путешественников, рыбаков и земледельцев из окрестных деревень.

Казалось, так будет всегда… Всегда будут звучать громкая музыка и чувственное пение прекрасных женщин, смех детей и мерный шум щедрого базара.

Но детство прошло и прошла безмятежность.

Мальчик превратился в статного юношу с тёмно-каштановыми вьющимися волосами.

Чёрные брови орлиными крылами сходились к переносице, выбритые скулы и мужественный подбородок несли следы несовершенства бронзовой бритвы, а глаза тёмно-синего цвета, каким бывает море зимой, выражали бесстрашие, свободолюбие и живой, подвижный ум.

Когда Ксанфу – так звали нашего героя – исполнилось двадцать, на город напали римляне.

Юноша стал одним из немногих, кто сопротивлялся – сбрасывал с крепостной стены огромные камни, пускал меткие стрелы, но город был взят. Вернее, сдан: купцы, хозяева цитадели, посчитав, что покровительство сильного лучше независимости слабого, первой же ночью открыли ворота врагу.

Тех, кто противился им силой оружия, римляне решили демонстративно наказать. И вот уже двое солдат подгоняют Ксанфа пиками по каменистой тропинке, вьющейся перед внешней крепостной стеной.

Его вели к верхней площадке с дозорной башенкой, служащей укрытием часовому от непогоды. Сбросить несчастного в шумящее, плещущее у валунов море намеревались именно с неёё.

«Иду, как овца, на убой?» – думал Ксанф, слыша неспешный говор охранников. Взгляд его цеплялся за каждую сосну, растущую на склоне, за каждый с детства ему знакомый валун или колючий куст дикой ежевики. «Это последние мгновения моей жизни? Нет! Нет —я буду бороться!»

Он замер. В тот же момент пика конвоира больно кольнула под лопатку.

Ксанф повернулся, кивнул на землю под собой и со страдальческим видом произнёс:

– Псссс, псссс, пись-пись-пись! – руки были связаны за спиной, и Ксанф задвигал ими, пытаясь донести до чужеземцев, что потребность справить малую нужду перед смертью, требует избавления от веревки.

Старший по возрасту и званию дупликарий[2], угрюмый вояка с рассечённым подбородком, понял причину заминки и, ухмыльнувшись, развязал узел у пленника.

Во рту другого стража нетерпеливо переползла из угла в угол сорванная травинка.

В этот же момент юноша рывком сбросил путы и припустился бежать – и, что странно, к дозорной башенке, к месту казни! Конвоиры опешили, но, повинуясь инстинкту преследования, бросились в погоню.

Они увидели, как пленник вбежал внутрь каменного строения: тем лучше, ему не уйти, приговор будет неотвратим! Конвоир, что по-моложе, с проклятиями забегает внутрь, дупликарий же остаётся ждать снаружи. Стражника, вбежавшего с яркого солнечного света, встречает абсолютная темнота… а внутри – что за наваждение? – никого!

Но оторопь римлянина длилась недолго: что-то ловкое и цепкое упало ему сверху на плечи. Руки невидимого арестанта вцепились в горло конвоира, влепили его головой в стену. На шум ворвался второй и, тоже ослепнув от темноты, вытащил меч, замахал им наотмашь, намереваясь достать наглого невидимку.

Громкий стон товарища остановил вояку – и в тот же миг в ярко освещённом проходе позади конвоиров мелькнул силуэт приговоренного.

Ксанф выбежал наружу.

Бежать вниз по знакомой с детства тропе было легко. Но вот-вот начнётся погоня, а значит, надо увеличить отрыв от преследователей. За спиной послышались крики – судя по ним, раненый воспрял, и оба конвоира были вне себя от ярости на беглеца и страха перед начальством из-за своей оплошности.

Перед Ксанфом встала почти нереальная задача: сбежать из крепости в город, минуя шатёр с легионерами. Уже можно было разглядеть внизу, снаружи крепостных ворот привязанных лошадей и десятка два солдат…

Ксанф помчался наудачу, и боги благоволили ему: никто из врагов не успел преградить путь.

Казалось, что опасность осталась позади. Зато поднялась настоящая тревога!

За беглецом, застегивая на бегу амуницию, спешно дополнили погоню гарнизонные. Разрыв сокращался, но он всё ещё был.