Мой друг Плешнер

Мышка вылезла из норки и потянулась.

- Ах, как хорошо, - сказала она, вдохнув носом воздух, ставший уже привычно острым, полным пряных запахов осени, жухлых листьев и приближающихся ледяных снежинок.

- У-у-хх, - зябко поежилась она. Сегодня стало гораздо холоднее, чем раньше, а вскоре вообще начнется просто жуть, когда и на минутку не выскочишь из теплой, уютной норки, чтобы не превратиться в ледяную сосульку. Но такой нужды и не будет. Норка просторна, и места в ней более чем предостаточно, а запасов собранных за лето, просто завались. С лихвой хватило бы и на двоих. Да по совести говоря, и рассчитано было на двоих. Они собирались эту зиму провести вместе с сестрицей Машкой. И все было так замечательно, вплоть до самого последнего дня. Но случилось ужасное, и Милка осталась одна.

Милка запомнила тот день на всю жизнь.

Она отдыхала у входа в норку после очередного рейса с близлежащего поля, наслаждаясь покоем и солнечным днем. Навстречу ей семенила Машка, приветливо помахивая хвостиком, сгибаясь под тяжестью здоровенного, налитого живительными соками, спелого пшеничного колоса.

Но сложившаяся идиллия была разрушена грубым вмешательством.

Огромное серое чудовище молнией метнулось из-за угла, неся смерть в своих когтистых объятиях. Один лишь краткий миг, и Машки не стало, лишь слабый предсмертный писк на мгновение всколыхнул сонное спокойствие летнего дня.

Машки не стало. Чудовище унесло ее прочь, дабы пожрать, насладиться ее трепещущей плотью. Чудовище звали Плешнер, это был огромный, толстый до безобразия котище с большими проплешинами по бокам и блюдцами бессмысленно-бесстыжих глаз. Вид чудовища был мерзок и отвратен, и, представив Машку в его зубах, Милка содрогнулась.

Она осталась одна. А вскоре пролетели и последние теплые денечки, и в воздухе ощутимо запахло осенью и приближающейся зимой.

Но сегодня, в самый канун зимы, Милка наслаждалась погожим днем, которые становились все реже и реже день ото дня.

Что-то холодное, мягко спланировало на нос Милки. Она даже не успела испугаться, настолько неслышным и нежным было прикосновение. Холодок приятно обжег нос, оставив на нем влагу. "Снежинка", - с восхищением отметила Милка. Крошечная мышка любила прекрасное, в том числе и их, невесомые кружевные созданья, мягким ковром укрывающие землю, на всю бесконечно-долгую зиму, резвиться на котором сущее наслаждение. "Первая снежинка", - радостно подумала Милка и еще немножко просунула наружу свою хитрую, любознательную мордашку, чтобы насладиться беззвучным танцем небесных красавиц, таких великолепных в неторопливом и плавном скольжении, таких разных и неповторимых. Вот и еще одна. Ой, она еще красивее, а вот еще и еще. Их становилось все больше, и они становились все краше. Милка не могла более усидеть на месте, соблазн покружиться в кампании красавиц был превыше осторожности. Она позабыла обо всем и, поддавшись очарованию дня, покинула покой и уют теплой норки и выскочила наружу, забавляясь и играя со снежинками, как неразумный мышонок.

...Плешнер был голоден и зол. Он возвращался из соседского огорода, где ему в этот раз ничего не обломилось. Настроение было препоганым, а тут еще эти дурацкие снежинки забивают глаза, мешая идти.

Домой не хотелось, и он прилег за углом, где ему меньше досаждали снежинки, и устало смежил веки. Пышная и теплая шуба, доставшаяся ему взамен летних, висящих клочьями лохмотьев, позволяла вольготно чувствовать себя даже в самые лютые морозы. Плешнер спал. И снилось ему лучезарное лето, теплое и безмятежное, когда было полным-полно дичи, и никаких забот. И снилась ему мышка, та, что он поймал однажды летом, такая сочная и нежная, с бархатистой кожицей и карими глазами.

Плешнер облизнулся во сне и пошевелил ноздрями, словно пытаясь вновь уловить тот далекий, летний запах. Странное дело, у него это получилось. Аппетитный запах не исчезал, становясь все ближе и ближе.

Сон моментально покинул серого разбойника, жажда крови обуяла сильное тело. Он подобрался в тугой комок и изготовился для прыжка.

Но звук внезапно исчез, затаился, испугавшись чего-то. Застыл как монумент и Плешнер, опасаясь вспугнуть внезапную добычу и надеясь своей неподвижностью усыпить бдительность жертвы, если невольной причиной ее испуга, стал он.

Дверь дома пронзительно заскрипела. Захрустел снег под грузными ногами человека. Шаги приближались к засаде старого котяры. "Как это некстати", - поморщившись, подумал Плешнер. Как бы это недоразумение не сорвало охоты, обещавшей стать удачной. Мышь может вернуться в дом, где у нее есть надежное убежище, и ему тогда ничего другого не останется, как вернуться домой, где его будут ждать жирные и наваристые щи, которые, конечно же, вкусны, но разве в состоянии они сравниться со свежей дичиной?