Мост

Скрипели половицы, и стены ходили ходуном, вперед-назад. Снаружи деревья кланялись земле, и туман полз по улице в город. Ветер нашептывал что-то пустоте. Скорбно прокричал автомобильный клаксон.

Куда ни повернусь, куда ни пойду, все время упираюсь в ту же голую стену, в тот же голый потолок, – сказал мальчик в комнате.

Он сидел за столом, раскладывая пасьянс, и вспоминал все ночи, проведенные за этим занятием в тесных комнатушках.

Чикаго. Манхэттен. Подземка. Мост над рекой. Мост через море, над городом, сквозь небо. Мост через все.

Он дошел до дамы бубен и встретился с ее пристальным взглядом. Мост сквозь время.

Я люблю тебя, – сказал он.

Утром, – думал он, – я уйду отсюда. Пустынный мост через жизнь. Спущусь по вонючему подъезду, по скрипучим ступенькам и никогда больше не вернусь в этот дом. – Далекий мост, ведущий к смерти. Пол вечно скрипит, стены пляшут. – Почему меня должны донимать своим шумом предметы, которым положено быть безмолвными, почему меня должны выводить из себя своей расшатанностью вещи, которым полагается быть неподвижными?

Мост вздохов и скорби, Бруклинский мост.

Откуда мне знать, жив я или мертв, если я не помню, когда в последний раз спал? Как мне поверить, что я еще не умер, если моя жизнь мне даже не снится?

Вслед за ним по высоченному Бруклинскому мосту плывет сентябрьская тишина. Ни двери, конечно, ни окна, ни любимого лица. Одни порожние воспоминания.

Я всего лишь лицо в толпе людей, спешащих на дешевую распродажу. Четырнадцатая стрит.

Я бодрствую с самого начала, а это не совсем то, что называют сном.

Потолок распахнулся, словно дверь на петлях, и ему открылось небо в огненных красно-зеленых облаках. Арка моста, изгибающаяся в самом конце.

Благословение, – сказал он, – о, благочестивая мечта об античной уравновешенности, дай мне сбросить с себя одежды обыденности. Дай мне предаться мечтам в объятиях пламени, там, где течет расплавленный камень.

Завывал ветер, и печальная луна за окном глядела на него в упор.

Красота, – сказал он, – лепесток цветка, язычок люблю тебя.

Лицо в толпе. Мелькнуло, исчезло.

Молчанию земли пришло на смену его собственное молчание, вне времени, вне пространства, бесформенное, древнее, необъятное, отдающееся в висках. Не музыка. А математика. Ровное биение пульса. Ползущая ящерка. Скользящая рыба. Зеленая рептилия. Звон стекла. Ревущая подземка, зарывающаяся в темную нору, словно грызун. Живые и мертвые, уходящие в никуда. Шум потока, проносящегося в сознании, летящие брызги, захлестывающие дух.

До него донеслись симфонические раскаты одной-единственной музыки. Молчание. Все молчит, кроме всплесков, перекатов, журчания и гула тишины. Время жить и время умирать.

Он резко поднялся и шагнул к двери. Он стоял, держась за дверную ручку. Раздумье. Затем рванул дверь и стремительно вышел из комнаты. Половицы в подъезде скрипели, ступеньки доходили до его спотыкающихся ступней, дверь распахнулась в ночь, и вот он снова свободен. Ему хотелось поговорить с греком Стивом, величайшим из когда-либо живших со времен Сократа философом. Он собирался поделиться с ним своими нарастающими страхами. Он не мог написать письмо Дороти Дикс или Джорджу Сантаяне, зато он мог поговорить со Стивом. Стив не знал ничего. Он был великий философ.

Плоскость цементного тротуара, ритмика трамвайных колес, дороги, разбегающиеся во все стороны, в никуда. Он, шагающий. Туда, где течет расплавленный камень.

Он шел быстро, чтобы согреться. Его укутывал туман. Улица пустынна. Никто не скажет, проходил ли он тут и, значит, жил ли на свете.

У грека он заказал кофе. Здесь никого не было (слава Тебе, Господи.) Никто не вел разговоров, и было слышно тиканье часов: один плюс один, два плюс два; снова мост, уходящий вдаль, сквозь все. Было почти два ночи. Посреди ничего. Время застыло.

Грек, величайший философ всех времен, стоял перед огромным зеркалом.

– Что-нибудь случилось, малыш? – спросил он. – Ты выглядишь совсем неважно. Что с тобой?