Московский гость

Солнце восходит и заходит, человек рождается и умирает, а Григорий Чудов, путешествующий малый тридцати пяти лет от роду, ненароком забрел на окраину непостижимости и словно еще раз вышел из материнской утробы, удивляясь внезапному непостоянству законов бытия. Впрочем, он и сам не ведал, что и как с ним сделалось. Очень важный момент: с этим человеком, Григорием, что-то происходило, и он совершал некие действия, а сознание происходящего с ним и даже им самим совершаемого напрочь отсутствовало. Сознания не было.

Попытайся кто точно описать случившееся с Григорием Чудовым, породила бы эта попытка одну лишь скудную несостоятельность. Разумение и достойнейшего из нас, да и то сказать, самое пылкое воображение, пасуют, когда заходящее солнце бьет совсем не в ту сторону мимо горизонта, умерший, крепко держа голову, становится вверх ногами на крышке своего гроба, а такой человек, как прежде ничем дивным и выходящим из ряда вон не баловавший Григорий Чудов, не то рождается вторично, не то в натужном сне видит себя вне образа и подобия Божьего. Как все это растолкуешь? Может быть, в то мгновение, когда его тяжело накрыла волна великого безмолвия, Григорий стал не существеннее мухи, а подобные вещи в человеке, как мы его себе представляем, едва ли поддаются объяснению.

Пожалуй, достаточно сказать, что, неизъяснимо блуждая в бархатной тьме, мягко отнявшей у него священную сращенность с собственным «я», Григорий, однако, вдруг вполне открыл глаза и увидел безлунную ночь, деревья на большом пространстве вокруг и какие-то белесые, очень пустые на вид, просветы между черными строгими стволами. Небо было безымянным, земля была для испуганного и мало смыслящего глаза все равно что безвидной. Оно вроде бы ничего окончательно необычайного, а все-таки в это зрелище, вставшее перед ним невразумительной и пугающей неожиданностью, Григорий Чудов словно ударился лбом со всего размаху, с ужасным риском расшибиться насмерть. Вот уже душа его взметнулась Бог весть куда в смертельном страхе, он поспешил смежить веки, избавляясь от видения. Что это за место и как, по какой причине мог он здесь очутиться? Не было ответа, открывал и закрывал глаза Григорий, устало и тревожно вздыхая едва ли слышным голосом. И словно обрывочные сны остро мелькали перед ним, и трудно было не поверить, что и вся реальность Божьего мира, если она еще имеет какое-либо значение для него, Григория Чудова, держится на волоске.

Но что-то грубо толкнуло его в тепло затопившем душу мраке, и стал Григорий из невесомости и отсутствия границ возвращаться в свое первобытное состояние, в придуманный Творцом человеческий рисунок. Еще не было голоса, чтобы звать на помощь, а уже осознал себя заплутай лежащим прямо на земле, даже словно бы вынужденным цепляться за нее. Изумленный, познавал он свое тело заново. Нижняя его часть грузно покоилась в топкой, влажной слабине, легонько, без всякой мятежности растекающейся под ним.

Сверх меры был поражен Григорий этой очевидностью какого-то своего ночного плавания, неурочного, необъяснимого, в высшей степени странного и, кажется, заведомо непотребного; он торопливо открыл снова глаза, усиливаясь изучить явление. А волосы на голове уж шевелились от ужаса. Он был и впрямь поражен, потрясен даже, и душа раскалывалась до последней глубины, но теперь уже беспредельностью было не блуждание в неизвестности, а охватившее его, останавливающее сердце отчаяние. Григорий мог заглянуть в душу, как в расколовшееся яйцо, и клубилась внутри тьма, округляла тяжко поднявшуюся тучу, заставляла ее отвердеть в словно отполированную головку черного гриба. Вдруг как бы внизу, как если бы он все же стоял вертикально, а не лежал на холодной земле, путешественник увидел угрюмо, жутковатым ночным серебром отливающую гладь воды, в которой и терялись его ноги.

Встрепенувшись, Григорий лихорадочно заработал руками и ногами, выкарабкался на берег лужи, встал, неистово барахтаясь, на четвереньки, а затем и поднялся в полный рост. Еще раз огляделся. Место было неузнаваемое и чуждое. Уголок природы. Но где? География вся ушла в непостижимость. Вода, затевая свою игру, норовила удержаться в туфлях, образовать уныло чавкающее при ходьбе болотце. Незадачливый путешественник проделал несколько робких шагов. Впереди показалась темнота громады приземистого и ровного строения, растянувшегося на добрую сотню метров. Одолеваемый неутолимой жаждой определенности, Григорий догадался, что это платформа, значит, там железная дорога, станция, — прекрасно, нестареющий парень с молодцеватостью борьбы за существование бросился туда, мысли путались в его голове, мокрые штанины отвратительно липли к ногам.