Мой зверь безжалостный и нежный

Дорогие читатели, рада приветствовать вас в своей новой книге! Книга будет очень эмоциональной и динамичной, а герой — крайне неоднозначный... Но надеюсь, история вам понравится. Буду очень вам благодарна за интерес и внимание! И особенно — если будете делиться своими впечатлениями в процессе! С любовью, я.

Марина

Июнь 2004 года

Бывают счастливые дни, когда с самого утра всё как по маслу. А бывает — наоборот. Ты хоть из кожи вон выпрыгивай — ничего не получается.

Этот же день начался как праздник. И я не ожидала, даже представить себе не могла, каким кошмаром он закончится…

Я ведь наивно верила, что всё плохое, что может случиться, уже со мной произошло два года назад.[1] Вроде как разом испила до дна всю боль и горесть, которые обычно отмерены человеку на целую жизнь. Думала, глупая, что после пережитого тогда ужаса мне теперь ничего не страшно. Как же я ошибалась…

***

Нам фантастически повезло. Роза Марковна была сегодня в чудесном расположении духа, а это случается так же часто, как парад планет или чётки Бейли. Нет, ещё реже.

Наверное, в каждом вузе есть свои преподы-монстры, так вот у нас это Роза Марковна, завкафедрой педагогики, в народе — Дикая Роза. Её боятся даже больше, чем Тихановича, нашего декана, а он — тот ещё любитель попить крови.

Все группы, которые до нас сдавали ей педагогику, были нещадно растерзаны и отправлены на пересдачу.

Мы, собственно, морально готовились к такому же исходу, но Роза Марковна ошарашила нас с порога.

— Доброе утро, девочки, — широко улыбнулась она, и мы все замерли как соляные столбы.

Роза Марковна улыбнулась! Проще представить себе улыбающуюся Медузу Караваджо.

Я аж сморгнула, испугавшись, что у меня от бессонных ночей начались галлюцинации. Но нет, она действительно улыбалась и нам, и портрету Сухомлинского на стене, и нежной зелени за окном, и самой себе.

— А у меня сегодня внучка родилась, — сообщила вдруг с гордостью. — Час назад. Три семьсот…

Мы, оправившись от шока, принялись наперебой её поздравлять. Боже, мы так радовались рождению её внучки, как сама Роза Марковна не радовалась.

Она, очевидно, торопилась в роддом к дочери, потому что запустила нас всех одновременно в аудиторию, хотя обычно принимала по четверо. При этом совершенно не следила, списывает кто или нет. И потом слушала вполуха, даже дополнительные вопросы не задавала.

Мы, все четырнадцать человек, отстрелялись за каких-то полтора часа и счастливые отправились толпой в «Наутилус» — студенческое кафе рядом с институтом.

Такое феноменальное везение грешно было не отметить. Даже Люба Тимофеева, наша строгая староста, зацикленная на учёбе, не стала в этот раз отбиваться от коллектива. Как и Стася Карпинская, которая за три года впервые изъявила желание пойти куда-то с группой. От студенческих кафешек она обычно нос воротила, а нас, своих одногруппниц, считала нищебродами.

Пошла и моя бывшая лучшая подруга Наташа Тарасова, которая два последних года сторонилась людей. И особенно — меня.

Мы с ней дружили чуть не с первого класса, жили по соседству и вместе уехали из нашего затрапезного городка сюда. Здесь поступили в пед на филфак и сняли на двоих комнату. Целый год жили душа в душу, сдали сессию, собирались на лето к родителям. Ну а потом я, непуганая идиотка, принесла то проклятое объявление. Наткнулась на него случайно и показала ей.

Если бы только знала, к каким чудовищным последствиям это приведет, я бы сожгла ту бумажонку как самую страшную заразу. Но в свои восемнадцать я была глупа, беспечна и неопытна… Однако самое плохое то, что я втянула в эту беду и её, Наташку.

Да, это с ней на пару мы тогда, два года назад, пережили кошмар, после которого я похандрила пару месяцев и… нет, не забыла — такое забыть никогда невозможно. Просто как-то собралась, перешагнула и теперь живу дальше, не оглядываясь. И уж точно не обзавелась лишними фобиями, ну, разве что страхом, что когда-нибудь то, что тогда случилось, всплывёт.

А вот Наташку произошедшее сломило. Мать её рассказывала, что она тем летом чуть руки на себя не наложила. Перепугала всех до ужаса, но не призналась, что с ней. Я тоже не призналась, хотя меня всем скопом допрашивали и Наташкины родители, и мои, и Ванька — её школьная любовь. Он её, бедную, и вытянул еле-еле из жесточайшей депрессии.

Мы с ней, не сговариваясь, решили, что ни одна живая душа не должна ничего узнать. Потому что тогда наша личная беда превратилась бы в катастрофу…

Я думала, Наташка возьмёт на втором курсе академ, чтобы оправиться, в себя прийти. Но нет, она вернулась и за учёбу взялась с ещё большим рвением. Только вот со мной перестала общаться. Совсем.

Да и с остальными девчонками из группы Наташка едва здоровалась. Но меня… меня она с тех пор просто не замечала. Съехала молчком из нашей комнаты. В институте — отсела подальше. Когда же я к ней сама пыталась обратиться, то как будто меня не слышала и не видела. Ну а чтобы оказаться со мной в одной компании — да ни за что! Два года глухого непрошибаемого бойкота.