Мои знакомые

Погожим августовским вечером, какие редко выпадают на Балтике, мы с Александром Федоровичем, старым моим приятелем, возвращаясь из колхоза в город, свернули на дикий пляж, решив скоротать часок на взморье. И то ли тихие всплески волны, лизавшей берег, то ли дымок, тянувшийся за белым судном на горизонте, а может быть, по контрасту с благостным пейзажем: разудалая компания парней и девчонок, уже изрядно навеселе кейфовавшая под орущий транзистор у самой кромки воды, — только вдруг заговорил он о днях своей юности, дальних плаваньях, незаметно перекинувшись на то, что волновало его сейчас как прирожденного воспитателя и партийного работника: начало пути, выбор места в жизни.

Покашляв, неожиданно произнес с уже знакомой мне, застенчивой усмешкой:

— Слушай, я ведь не ханжа и душой не стар, но, ей-богу, не могу понять, как это можно часами лежать под такую музыку и ни черта не делать. Я так прямо заболеваю от безделья…

— Отдых после работы…

— Сомневаюсь. У этих, похоже — вместо работы.

Он помолчал, о чем-то раздумывал, словно бы прислушиваясь к самому себе; взгляд его, провожавший стелящийся в синеве дымок, стал отсутствующим, далеким.

— У нас юность потрудней была, — сказал он с легким вздохом. — А как мечталось о море… Мечта — это вроде поэзии. Но существует еще и проза — к сожалению. А может, и к счастью. Мечту еще заработать надо…

— Ты что же, разве не сразу плавать начал?

— Сразу? Я мореходку, знаешь, каким горбом достигал.

И, рассмеявшись, стал вспоминать о том, как начиналась его, так сказать, морская жизнь… Это было время, когда зарождался рыбацкий флот Калининграда, взявший свое начало в небольшой полузаброшенной пристани, на месте которой вырос ныне порт мирового значения; время первых рейсов на шхунах, мотоботах и стареньких СРТ, лишенных элементарного холодильника, где мясной харч висел в мешках на вантах, единственным поисковым оборудованием был эхолот, а вместо современных кошельковых тралов обычная сеть, какой пользовались еще купринские листригоны. За первый год было добыто в заливах около тысячи центнеров рыбы, то есть сотая доля того, что дает сейчас один мощный рыболовный траулер. Но это была хорошая школа опыта и мужества, суда возглавили бывшие фронтовые моряки. Под началом одного из них — И. И. Иванова оказался и мой приятель, тогда еще деревенский парнишка. Капитан стал для него примером выдержки, честности, справедливого отношения к людям.

Санькина морская одиссея показалась мне настолько типичной для нашей жизни со всеми ее сложностями, обретениями и потерями, что, вернувшись вечером к себе в гостиницу, я тотчас со всеми подробностями записал ее в тетрадь. История эта и легла в основу небольшой повести.

Он и сам толком не знал, что его толкнуло в этот чужой портовый город, еще пахнущий гарью развалин. Слишком много было прочитано в деревенской избе, при свете каганца, о море и моряках. Недоступным, непостижимым казалось мужество неведомых путешественников, чтобы хоть робко надеяться, что и ему, Саньке, привалит когда-нибудь счастье. Но вот однажды он увидел вернувшихся в село флотских парней, загорелых, красивых, в синих форменках, похожих и не похожих на себя, недавних пастухов и водовозов. У него даже дух захватило — вот тогда-то и решился…

Он сошел с поезда, кинув за плечо тощий, заплатанный баульчик. Среди копотно-зловещих руин кое-где маячили новостройки в лесах, но весь город с его черепичными крышами в осколочных шрамах, торчащей вдали готикой разбитого собора, израненный, чадный, какого-то истемна-кровавого цвета еще дышал войной. Казалось, вот-вот грохнет рядом, полыхнет огнем, как было тогда, в сорок четвертом в родном селе, спаленном немцами перед уходом.

Даже ойкнуло где-то внутри, под сердцем — давно приглушенный временем собственный, неузнаваемый голос. На мгновение он замер и не сразу тронулся дальше, оскальзываясь на мокрой от мороси брусчатке. Немцев он боялся до смерти, мальцом в рваных портках улепетывал на чердак всякий раз, когда они врывались на подворье, вылавливая оставшихся кур. Забивался в угол, пережидал беду. Сейчас он усмехнулся тому себе, похожему на пойманного воробышка, хотя было ему и теперь совсем немного — всего-то семнадцать с лишком.