Мой прекрасный негодяй

Джонатан Уэструдер, граф Давенпорт, окинул взглядом троих мужчин, стоявших перед ним. Пожалуй, решил он про себя, вместе они представляли собой весьма внушительное зрелище – высокие, мускулистые, с той высокомерной манерой держаться, которую Уэструдеры успели отточить до совершенства за столетия непрерывного господства.

– Какими старыми брюзгами вы стали, – произнес он с ленивой усмешкой. – Что еще я натворил на этот раз?

Лорд Бекингем, старший из его кузенов, строго взглянул в его сторону – строже, чем обычно, что само по себе говорило о многом любому, кто хорошо знал Бекингема.

– Дело не в том, что ты натворил на этот раз, а в том, что ты делал с самого момента своего возвращения и продолжаешь делать до сих пор. Этот разгульный, беспечный образ жизни…

– Не надо читать ему нотации, Бекс, – произнес виконт Лидгейт, высокий, светловолосый, безупречно одетый джентльмен, за чьей внешней утонченностью скрывалась способность драться не хуже любого уличного головореза. – Где и когда мужчина прислушивался к подобной чепухе? – Он перевел холодный взгляд голубых глаз на Давенпорта: – Ты стал предметом пересудов для всего Лондона. Подумай хотя бы о Сесили, если не об остальных.

– Сесили? – переспросил Давенпорт в замешательстве.

– Твоей сестре, старина, на тот случай, если твой одурманенный спиртным мозг еще не забыл о ее существовании, – огрызнулся Лидгейт. – Твое поведение сильно ее огорчает. Уже одного этого должно быть достаточно, чтобы взяться за ум.

Сесили совсем недавно стала герцогиней Ашборн и, насколько мог судить Давенпорт, была до отвращения счастлива в браке. Впрочем, он всячески старался избегать общества сестры и потому мог ошибаться на сей счет.

Хм. Огорчает? Ее? При этих словах Давенпорт ощутил слабое подобие… некоего чувства. Однако чем бы это чувство ни было, он не стал показывать его в присутствии трех своих кузенов.

С нарочито высокомерным видом граф вынул карманные часы, проверил время и выразительно зевнул. Затем он наклонил голову в сторону Стейна и стал ждать.

На лице Стейна застыло его обычное презрительно-насмешливое выражение. Ксавье, маркиз Стейн, мог быть весьма неприятным человеком, но по крайней мере он сам не чуждался пороков.

– О да, я прекрасно понимаю, как это выглядит со стороны. – Стейн нахмурился. – Я не тот человек, который вправе учить других правилам приличия. Но есть разница. Мои грехи, пусть даже имя им – легион, никогда не вызывали вульгарного скандала. Ты же ходишь по самому краю пропасти.

– И мы твердо намерены оттащить тебя подальше от этой пропасти, – процедил сквозь зубы Бекингем, – даже если для этого понадобится связать тебя по рукам и ногам и сунуть в рот кляп.

При мысли о возможном физическом насилии морщины на лице Давенпорта разгладились.

– Что ж, попробуйте.

Несмотря на маячившую в ближайшем будущем перспективу хорошей драки, его терзало сознание несправедливости всего происходящего. Он был официально воскрешен из мертвых со всеми шумом и помпой, присущими фантасмагорическим празднествам Принни[1], но ирония заключалась в том, что самому Давенпорту было безразлично, жив он или умер. Слишком поздно он понял, что цена за его возвращение к жизни оказалась непомерно высокой. Ни угрозы кузенов, ни неустанные проявления сестринской любви со стороны Сесили не способны были развеять роковые тучи над его головой.

Он потерял труд всей своей жизни, а вместе с ним и ее смысл. Теперь он пустился во все тяжкие, наживая себе одну неприятность за другой.

– Ни одна женщина не может чувствовать себя в безопасности рядом с тобой, – произнес Лидгейт, его обычно добродушно-веселое лицо сделалось жестким и презрительным. – Эта интрижка с леди Марией… ты должен немедленно положить ей конец.

Ах да. Леди Мария Шанд. Давенпорт задумался, подперев руками подбородок. Ее двойственная натура всегда интриговала его. В бальном зале она выглядела обычной чопорной, благовоспитанной барышней, но стоило оказаться с ней наедине при лунном свете, как ее изящные ручки очень быстро начинали шарить по мужским панталонам. Впрочем, женщины – в особенности женщины одного с ним круга – были настолько связаны всевозможными нелепыми правилами и условностями, что вынуждены были отказываться от самых естественных биологических наклонностей и желаний. Ученый в нем яростно протестовал против подобного подавления инстинктов, и он считал долгом принести освобождение как можно большему числу дам. Но прежде чем Давенпорт успел согласиться на недвусмысленное предложение удовлетворить свою похоть между изящными бедрами леди, он сделал одно шокирующее открытие. В то время как им двигало похвальное стремление избавить леди Марию от оков приличий, сама она намеревалась приковать его к себе узами брака. Его остановил не страх перед неминуемым скандалом, а внезапное осознание того, что пылкие поцелуи леди Марии носили на себе горький привкус обмана.