МОЕ 8 МАРТА

 В родильном зале было холодно и гулко, в окно смотрели сонные звезды.

- Женщина! – устало воскликнула акушерка, глянув на часы. – Давайте уже завтра, а?

До наступления нового дня оставалось ровно тридцать минут.

- Давайте сегодня, – решила не откладывать на завтра столь важное дело мама.

- Делать вам, женщина, нечего, – отозвалась акушерка. – Как хотите. Сегодня так сегодня.

Еще через 15 минут я сморщилась, с трудом открыла правый глаз и после звонкого шлепка по своим младенческим ягодицам оглушительно заорала. В мой первый женский праздник я получила первый подарок от мамы – она подарила мне жизнь.

В детстве, когда я закрывала глаза и представляла себе огромный календарный год, он представал передо мной отчего-то желтым и круглым, как яблоко с бабушкиной дачи. Верхнюю половину от яблока занимало необъятное и бесконечное лето, затем на правую сторону по часовой стрелке скатывалась осень, внизу у основания находилась практически незаметная зима, и весна выползала наверх красноватым румяным боком. Самой красной точкой на всей этой яблочной весенней половине мне представлялся собственный день рождения – это была та незримая точка отсчета, с которой, по моему детскому представлению, начиналась новая жизнь. Каждый год. Не тридцать первое декабря, а именно восьмое марта – начало моего личного года.

С тех пор ничего не изменилось. Я по прежнему представляю себе год собственной жизни ярким краснобоким яблоком, правда, размером оно поменьше, и всяких новых точек на его воображаемой шкурке прибавилось – даты постепенно накапливались, новый год, первое сентября, дни рождения родителей, близких друзей, бывших и настоящих возлюбленных. Но только 8 марта всегда было всегда самой яркой крапиной на шкурке яблочного года. Потому что именно тогда состоялось мое знакомство со странным миром, в который я пришла и который не устает удивлять меня каждый день.

Потом уже я узнала, что в мой день рождения вся женская половина страны отмечает день независимости от мужчин, жизненных обстоятельств, работы и домашних хлопот. Для моей мамы после моего рождения 8 марта навсегда потерял свое исконное значение – она устраивала праздники для меня.

8 марта… Мне шесть лет. Я открываю глаза – на меня обращено нежное фарфоровое лицо. Непередаваемой синевы глаза, пепельные локоны, аккуратно подкрашенные ноготки хрупких изящных рук из папье-маше. Не вспомнить уже, как я назвала это ангельское создание, перед красотой которого навсегда померкла пластмассовая привлекательность стандартных магазинных кукол с бессмысленными лицами и странно вывернутыми ступнями. Я таскала мамин подарок, не выпуская из рук, круглосуточно объясняла ей что-то в крохотное фарфоровое ухо, нам вслед завистливо скалились все дворовые девчонки. Уже потом я узнала, что мама сама вышивала бисером волшебной красоты сумочку, подбирала оборки к обычному фасону кукольного платья и красила махонькой кисточкой хрупкие ноготки. Когда я выросла из оборочек и бантиков, кукла перебралась жить на старое пианино, а чуть позже была безвозвратно утеряна разухабистым и несвоевременным свадебным кортежем – выходя замуж, я сама настаивала, чтобы моя принцесса сидела на капоте. Вспоминая то далекое странное лето, я жалею о скоропалительности всего произошедшего: девичью фамилию и душевное равновесие после развода вернуть удалось, а вот любимый мамин подарок – нет.

8 марта… Мне десять. Утром возле моей кровати обнаруживается новенький стул с изогнутыми ножками и круглым вертящимся сиденьем – папа решил, что его дочь должна постигать таинство музыки не на старом табурете и трех томах музыкальных оперных партитур, а на специально приспособленном для этого стуле. Как я ненавидела потом это орудие моральной пытки, сколько кругов намотала моя измученная прилежными занятиями задница  на полированном сиденье. Я разучивала трехголосные мрачные фуги Баха и солнечные сонаты Моцарта, а под окнами пацаны объезжали новенький велосипед моего соседа по лестничной клетке, и в нервные неровные звуки, извлекаемые из сонных струн, вплетался тренькающий задиристый звонок. Я куксилась, кусала губы и с остервенением обрушивалась на потертые клавиши. Позже, когда я наотрез отказалась поступать в консерваторию, и педагоги, повздыхав над утерянной великолепной техникой и призрачным будущим великой пианистки, высказали родителям свои соболезнования, я выставила стул на балкон и пристроила на нем огромный фикус с жирными лоснящимися листьями. Через пол года усердного полива стул рассохся, треснул и пошел крупными усталыми морщинами. Каждое лето, вдохновленная порывом навсегда распроститься с ненужным хламом, я беру стул в руки, вздыхаю, и оставляю это ископаемое на прежнем месте – в конце концов, именно благодаря ему я до сих пор наизусть помню Баха и Моцарта.