Младшая сестра Бога

Это первое сентября я запомню навсегда. Потому что все, что произошло потом, как бы вытекало из него и продолжало его, и было с ним связано. И избавиться от этого первого сентября было невозможно. Ибо все началось в этот день. В этот чертов день, обволакивающий тем золотистым теплом, которое бывает только на стыке лета и осени, когда каникулы еще не отпускают, и уже пора в школу. В этот день я шла в школу с каким-то забытым, полунезнакомым чувством, как в первый раз. Отчасти это так и было. Я осталась на второй год в десятом классе из-за конфликта с учительницей литературы, когда не захотела учить наизусть стихи Бронсона. Может, это было глупо с моей стороны, но всю предпоследнюю четверть я проболела, из-за того, что засорила глаз, он воспалился, и я больше двух месяцев пролежала в больнице. Когда я вернулась в школу, накопилось много непройденного материала, и учить наизусть еще какие-то глупые стихи, которых даже нет в программе, я не собиралась. Так я ей и заявила, этой учительнице, но она неожиданно уперлась: или учи, или останешься на второй год. Учить стихи я не стала. И хотя до последнего не верила, что они могут на что-то повлиять, все-таки осталась с двойкой по литературе. И вот теперь иду по залитой солнцем улице с легкой досадой на свое глупое упрямство, из-за которого больше никогда не открою дверь родного класса.

Возле школьного двора меня окликнула Наташка Дягилева, подружка и одноклассница, теперь уже, конечно, бывшая. За лето она еще больше расширилась, и сейчас озорно смотрела на меня издалека большими и влажными, как у коровы, глазами.

– Привет, – сказала она тепло и весело, и взяла меня за руку, и я еще раз прокляла себя за свою глупость, которую уже не исправить.

– Привет, – ответила я так, будто не видела Наташку целую вечность, будто мы с ней не болтали вчера битый час по телефону.

Войдя на школьный двор, я сразу увидела свой класс – они собрались отдельной группкой поодаль от шумной, гомонящей толпы, слева от крыльца школы. Наташка сделала шаг в эту сторону, и я выпустила ее руку. Невесело пробираясь через шумящее, смеющееся сборище в поисках новых одноклассников, я не заметила, как задела плечом Машку Карабанову, девчонку невысокую, крепкую, похожую на небольшое аккуратное бревно, спешащую примкнуть к рядам моего бывшего десятого «В». От внезапного толчка она пошатнулась и отступила в сторону. Сумка соскочила у нее с плеча. Водворив ее на место, Машка грубо крикнула:

– Эй, литератор-недоучка! Полегче! Или так не терпится влиться в новый коллектив?

От ее колючих глаз и очень метко брошенных слов, словно ожогом поразивших сердце, только-только начавшая было отпускать щемящая тоска, накрыла, как водопадом. К горлу подступила горечь, как будто она отравила меня этой короткой фразой.

Развернувшись, Машка продолжила свой путь, но я догнала ее и, вырвав сумку, изо всей силы шлепнула этой сумкой по спине. У меня даже в голове помутилось от обиды. И в этот же момент я почувствовала, как что-то острое впилось мне так близко от больного глаза, что я сразу замерла, как вкопанная, не рискуя шевельнуться. Потом боль исчезла, и передо мной возник высокий парень, худой и крепкий, с неровными каштановыми прядями волос. Я видела его первый раз в жизни. Он подошел почти вплотную и прошептал так тихо и внятно, что меня взяла оторопь:

– Завтра ты умрешь.

В стороне сквозь выступившие слезы, истерически верещала Машка:

– Убийца! Это у нее генетическое! Как ты можешь еще разговаривать с ней!

Она дернула его за рукав, увлекая за собой. Уходя, он обернулся, и его взгляд обдал меня такой холодной ненавистью, что она словно сквозь кожу прошла внутрь меня и пригвоздила к месту.

– Сегодня твой последний день. Проживи его достойно, – сказал он напоследок как-то, как мне почему-то показалось, обреченно, резким движением разжал ладонь, потом развернулся, и они ушли.

Под моими ногами оказалась пилка для ногтей.

Я осталась стоять в смятении и полном непонимании этого короткого эпизода, который налетел из ниоткуда, как вихрь, и пролетел мимо, словно его и не было. Только осталась боль у глаза от острой пилки для ногтей и обещание завтрашней смерти.

За что я завтра умру? За то, что ударила эту злобную тварь по спине портфелем? Но, как ни странно, я чувствовала, что у парня с каштановыми волосами есть глубокая причина убить меня. Слишком тяжел был взгляд из-под неровной челки. По пустякам такие взгляды не растрачивают. Я продолжала стоять, как кролик, хотя удав уже давно уполз.

Из недр толпы ко мне пробиралась бывшая классная руководительница Алла Григорьевна.

– Марта! Ты что стоишь, как вкопанная? Свой новый класс не найдешь? Пойдем, я тебе покажу.

Я постепенно вышла из оцепенения. Потерла рукой ноющую кожу у глаза. Зачем-то подняла с земли пилку и положила в карман джинсов.

– Нет, я к нашим пойду. С ними постою немного.

На лице Аллы Григорьевны промелькнуло мгновенное замешательство, но она ничего не сказала.