Мистерия убийства

Четыре часа сна. Я протёр глаза, вышел из дома и присел, чтобы извлечь из-под куста азалии скатанный в трубку свежий номер «Вашингтон пост». Я никогда не знаю, откуда придётся выцарапывать газету следующим утром. Кто бы её ни метал, она никогда не долетала до места.

— Доброе утро. Отличный денёк! — крикнула с противоположной стороны улицы моя соседка Жасмин Зигель. Жасмин перевалило за восемьдесят, и старушку сопровождал чёрный лабрадор по кличке Куки.

— Похоже, — ответил я, вытягивая газету из пластиковой обёртки.

— Я вполне серьёзно, Алекс. Чтобы такой день, да в Вашингтоне, округ Колумбия?! Невероятно! — продолжила она, тряся от изумления головой. — Это поистине дар небес. Ведь сейчас всего лишь конец мая. То-то вы с мальчишками насладитесь погодой, — фальцетом закончила Жасмин, ткнув в мою сторону иссохшим перстом.

— А я так рассчитывал на дождь, — взглянул я на голубое безоблачное небо.

— Ясно. О'кей, Куки, я все поняла, — фыркнула Жасмин и, весело махнув рукой, двинулась в сторону парка.

Я действительно очень надеялся на дождь и поэтому отыскал карту погоды, напечатанную в городском разделе газеты. Так, на всякий случай.

Нет, я не увидел надвигающегося со стороны Канады или океана грозового фронта, готового обрушить ливень на округ Колумбия.

Прекрасный денёк.

Вернувшись в дом, я включил кофеварку. Пока машина трудилась, я поставил миски, разложил ложки и налил для парней два стакана апельсинового сока. Оторвав от связки пару бананов, я швырнул их на стол и достал из буфета гигантскую упаковку кукурузных хлопьев.

Проблема «прекрасного дня» состояла в том, что у меня была масса срочной работы. Позарез требовалось сократить запись, которой уже этим вечером предстояло пойти в эфир. Но я обещал своим шестилетним близнецам-мальчишкам каждую субботу устраивать какую-нибудь экскурсию. На сей раз парни круто настроились на «Праздник Ренессанса», проводившийся, естественно, в дьявольской дали, где-то в районе Аннаполиса. Езда только в одну сторону занимала по меньшей мере час. А на все мероприятие, видимо, придётся угробить целый день.

Но поскольку это был первый визит мальчишек в мой дом с самого Рождества — и второй после нашего с Лиз разъезда, — от экскурсии было не отвертеться.

Я попытался убедить себя, что не происходит ничего особенного и из сложившегося положения имеется выход. Надо просто отредактировать материал до отъезда и отправить его в студию по пути из города.

Я неплохо уживался с мальчишками, хотя уже через шесть дней ощущал себя выжатым лимоном, а в студии мне постоянно приходилось играть в догонялки. Если бы Лиз узнала, как после проведённой с детьми недели я страдаю от недосыпа и заваливаю работу, она бы рыдала от счастья. Договариваясь об условиях визита, Лиз оговорила определённые ограничения. Я, например, не имел права брать мальчишек с собой в поездки. Пусть даже ненадолго. «Как я могу с тобой конкурировать, — заявила она, — если каждое посещение превратится для них в весёлые каникулы?» (На Рождество, получив четыре дня отпуска, я взял ребят в Юту кататься на горных лыжах.)

Лиз хотела для детей месяц, как она выразилась, «самой обычной жизни». Лиз трудится полный рабочий день в «Детском музее» Портленда и мечтает, чтобы я лучше познал жизнь, понял, что значит иметь детей и работу. Ей хотелось, чтобы я узнал все прелести доставки детей из школы, стирки, отхода деток ко сну, их отвратительного поведения за столом, общения с малолетними друзьями и с родителями этих самых малолетних друзей. Если я рассчитываю получить шанс на примирение, то должен осознать, что такое иметь жену и детей. С помощью телефонных звонков, сказала она, я ничего не сумею добиться. Пребывание целый месяц в роли одинокого папаши должно было научить меня ставить семью на первое место.

Вместо работы. Согласно составленному на студии жизнеописанию вашего покорного слуги я являюсь парнем, готовым «в любой момент отправиться в горячие точки, чтобы раздобыть там убойный материал». Это занятие принесло мне несколько премий, но угрожало концом моему браку. И естественно, семье. Когда близнецы делали первые шаги, я был в Москве. Когда Кев сломал руку, я находился в Косово, а великий день похода в детский сад я провёл в Мазар-аль-Шарифе.

«За месяц, — сказала Лиз, — ты будешь видеть парней больше, чем за два последних года. И не исключено, что тебе это даже понравится».

Кофе сварился. Я плеснул в него молока и вознамерился было оставить пластиковую бутылку на столе. Однако вовремя вспомнив, что Кев не притронется к молоку, если оно хоть чуть-чуть согрелось, вернул бутылку в холодильник.