Miserere

Нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ, осматривая знаменитое Фитерское аббатство и разбирая нѣкоторыя книги въ его заброшенной библіотекѣ, я нашелъ въ одномъ изъ ея закоулковъ двѣ-три довольно старыя нотныя тетради, покрытыя пылью и уже немного обглоданныя крысами.

Это было Miserere.

Я не учился музыкѣ; но я такъ люблю ее, что, даже ничего не понимая, беру иногда партитуру какой нибудь оперы и провожу свободные часы, перелистывая ея страницы, разсматривая группы болѣе или менѣе скученныхъ нотъ, линіи, полукруги, треугольники и тѣ знаки, похожіе на запятыя, что обыкновенно называются ключами — и все это ровно ничего не понимая, безъ малѣйшей выгоды для себя.

По своей всегдашней привычкѣ я просмотрѣлъ тетради и прежде всего обратилъ вниманіе на то, что, хотя на послѣдней страницѣ и стояло латинское слово finis, столь обыкновенное во всѣхъ музыкальныхъ произведеніяхъ, — но на дѣлѣ Miserere не было окончено, такъ какъ музыка доходила только до десятаго стиха.

Безъ сомнѣнія, это первое, на что я обратилъ вниманіе; но едва я немного пристальнѣе вглядѣлся въ нотные листы, меня поразило еще болѣе, что вмѣсто обыкновенныхъ италіанскихъ словъ: maestoso, allegro, ritardando, piu vivo, à piacere, ynoтребляемыхъ вездѣ,- тутъ были строчки, мелко исписанныя, по нѣмецки, и изъ нихъ многія предписывали вещи необыкновенно трудныя для исполненія, какъ напримѣръ: трескъ… трещатъ кости, и должно казаться, что вопли исходятъ какъ-бы изнутри ихъ…..; или еще: струна звенитъ, но не пронзительно, металлъ гремитъ, не заглушая; такъ что звучитъ все, но ничто не сливается, и все — это человѣчество, рыдающее и стенящее, — и наконецъ, несомнѣнно самая оригинальная изъ всѣхъ, внизу послѣдняго стиха, гласила слѣдующее: звуки — кости, облеченныя плотью, неизсякаемый свѣтъ, небеса и ихъ гармонія… сила! сила и нѣжность.

— Не знаете ли вы, что это такое? спросилъ я у сопровождавшаго меня старичка, когда мнѣ удалось наполовину перевести эти строки, точно написанныя сумасшедшимъ.

Тогда старикъ разсказалъ мнѣ легенду, которую я сейчасъ вамъ сообщу.

Много лѣтъ тому назадъ въ темную и дождливую ночь къ воротамъ Фитерскаго аббатства явился странникъ и подросилъ огня, чтобы высушитъ свое платье, кусокъ хлѣба, чтобы утолить свой голодъ, и какого нибудь убѣжища, чтобы онъ могъ дождаться утра, чтобы продолжать свой путь при свѣтѣ дня.

Монахъ, къ которому онъ обратился съ этой просьбой, предложилъ ему свой скромный ужинъ, свою убогую постель и свой пылающій очагъ, и когда путникъ отдохнулъ немного, началъ разспрашивать его о цѣли его странствія и о томъ, куда онъ направляется.

— Я музыкантъ, — отвѣчалъ странникъ; — я родился очень далеко отсюда, и когда-то пользовался въ моемъ отечествѣ большой славой. Въ молодости я употреблялъ свое искусство, какъ сильное орудіе соблазна, и съ помощью его разжигалъ страсти, которыя увлекли меня къ преступленію. Въ старости я хочу употребить на добро тѣ способности, которыя обращались на зло, и искупить свою вину тѣмъ самымъ, за что могу быть осужденъ.

Такъ какъ загадочныя слова незнакомца показались послушнику недостаточно ясными. а любопытство начинало въ немъ пробуждаться, то подстрекаемый имъ, онъ продолжалъ свои разспросы, и его собесѣдникъ продолжалъ такъ:

— Въ глубинѣ моей души я оплакивалъ преступленіе, которое совершилъ; но, моля Бога о помилованіи, я не находилъ достаточно сильныхъ словъ для выраженія моего раскаянія; какъ вдругъ однажды мнѣ на глаза случайно попалась священная книга. Я открылъ эту книгу и на одной изъ ея страницъ нашелъ великій вопль истиннаго раскаянія, — псаломъ Давида, который начинается словами Miserere mei, Domine! [1] Съ той минуты, какъ я прочелъ эти строфы, единственнымъ моимъ помышленіемъ сдѣлалось отыскать такую веіиколѣпную, такую возвышенную музыкальную форму, которая могла бы достойно выразить величественный гимнъ скорби Царя-пророка. Я не нашелъ ея; но если мнѣ удастся выразить то, что я чувствую въ своемъ сердцѣ, то, что смутно звучитъ въ моемъ мозгу, — я убѣжденъ, что сочиню такое дивное Miserere, какого еще не слыхивали смертные, столь потрясающее и раздирательное, что при первыхъ его звукахъ сами архангелы въ слезахъ возопятъ вмѣстѣ со мною ко Господу: «умилосердись!» И Господь умилосердится надъ своимъ бѣднымъ созданіемъ.

Тутъ странникъ замолчалъ на минуту, вздохнулъ и сталъ продолжать прерванную нить своего повѣствованія.

Послушникъ, нѣсколько человѣкъ, принадлежащихъ къ аббатству, и два-три пастуха монастырской фермы, собравшихся вокругъ очага, слушали его въ глубокомъ молчаніи.

— Съ тѣхъ поръ, — продолжалъ онъ, — я исходилъ всю Германію, всю Италію и большую часть этой страны, классически извѣстной религіозной музыкой, и все еще не слыхалъ ни одного Misererе, которымъ-бы могъ вдохновиться, рѣшительно ни одного, а слышалъ ихъ столько, что могу сказать — слышалъ всѣ.

— Всѣ? — сказалъ тогда одинъ изъ пастуховъ, прерывая его. — А вы уже слышали горное Miserere?