Мир под прицелом революции

За двадцатое столетие дважды происходило крушение российской государственности. Оба эти крушения – февраля 1917 г. и августа 1991 г. – имеют черты, присущие современным «цветным революциям», удару которых подверглось значительное число государств. Эксперты предупреждают об угрозе «цветной революции» и в России. Чтобы обеспечить безопасность нашего государства, нужно изучить эти «революции», понять их скрытые механизмы и найти «противоядие».

«Цветные революции» – это псевдореволюции. Правильнее было бы назвать их не революциями, а войнами особого вида. Традиционно государства лишались суверенитета (полностью или частично) в результате военных действий. В классическом виде это означало завоевание одним государством другого. Однако со временем технологии межгосударственной борьбы усложняются. Изменяется сам тип войн. Для поражения суверенитета теперь уже нет необходимости применять военную силу, ведь для этого есть иные способы десуверенизации, одним из которых и являются «цветные революции». Для России угроза «цветной революции» – это перспектива геополитического распада, а соответственно – уничтожения цивилизационной идентичной российской общности.

Из всех возможных сценариев смены власти революционный путь предполагает наибольшие издержки: разрушается инфраструктура, наносится материальный и демографический урон государству. Это всегда социальное потрясение. Истории не известно ни одного примера, чтобы революция не сочеталась со снижением экономических показателей.

Другое дело, что затем, уже после смены элит, может произойти либо прорыв в развитии страны, либо ее дальнейшая деградация. В этом принципиальное отличие революций 1917 г. и 1991 г. Однако даже если последствия революции окажутся позитивными для страны, издержки таких преобразований всегда значительны и часто неоправданны. Поэтому нельзя согласиться с распространенным мнением о революциях как «дешевом» способе взятия власти.

Современные гуманитарные науки не имеют адекватной реалиям XXI в. теории, позволяющей прогнозировать революции и описывать механизмы их осуществления. В России в лучшем случае по инерции применяется советская истматовская теория революции. До сих пор используется трехкомпонентный плехановско-ленинский определитель «революционной ситуации», не позволяющий идентифицировать революции нового типа. Между тем сформулированные в свое время В. И. Лениным знаменитые признаки революционной ситуации уже давно пересмотрены.

«Невозможность “верхов” управлять по-старому». Опираясь на этот признак, советские историки видели в управленческих новациях властей симптом надвигающейся революции. Однако вероятность лишиться власти больше у той политической команды, которая управляет именно по-старому и не считает, что это недопустимо. Элита утрачивает ощущение опасности, у нее возникает иллюзия, что ее правление вечно. И тут как гром с ясного неба – революция. В час X выродившаяся элита оказывается не способна даже на силовое противодействие (пример тому – революция 1991 г.).

«Обострение выше обычного нужды и бедствий народных масс». Этот признак революционной ситуации не признается в современной политологии в качестве индикатора надвигающейся революции. Известны многочисленные примеры, когда ухудшение положения народа никаким образом не сказывалось на его политической активности. Не привело к революции и резкое падение уровня жизни населения в России в 1990-е гг. Ленинская теория дала сбой.

А. де Токвиль[1] указывал, что революции чаще возникают не в результате ухудшения ситуации, а как реакция на неоправдавшиеся ожидания. Череда лишений вырабатывает у народа соответствующую психологическую адаптацию, приспособление к невзгодам. Каждый новый удар по благосостоянию воспринимается едва ли не как неизбежность. Но если у народа формируется ожидание завтрашнего улучшения, которое не происходит, ситуация взрывается.

Французская революция разразилась тогда, когда объективно социально-экономическое положение населения было значительно лучше, чем в предшествующие десятилетия. Однако любой, пусть незначительный, сбой в динамике улучшений может стать катализатором революции.[2]

Такой же качественный рост уровня жизни наблюдался и в канун гибели Российской империи, и в преддверии краха СССР. Причина революций заключалась не в том, что жизнь стала невыносимой, а в несоответствии ее имеющимся ожиданиям (обещали материальное процветание, а вместо этого сохранялся товарный дефицит).