Милые бездельники

— Да что вы мн толкуете объ общественныхъ интересахъ, объ общественной дятельности, когда у насъ бездльникъ на бездльник сидитъ и бездльникомъ погоняетъ, — сильно горячился одинъ господинъ, среднихъ лтъ, споря въ обществ пріятелей о нашихъ общественныхъ длахъ.

— Да, положимъ, что у насъ и много мерзавцевъ, — началъ кто-то изъ его противниковъ примирительнымъ тономъ.

— Да я вовсе же не про мерзавцевъ говорю, а про бездльниковъ, — перебилъ его горячій спорщикъ. — Мерзавцевъ везд непочатый уголъ, гд есть люди, а я говорю про бездльниковъ, т. е. про людей, которые ничего не длаютъ, пальца о палецъ не ударятъ, лежатъ на боку до гробовой доски. Вотъ какого добра у насъ больше всего во всхъ сферахъ. Куда вы ни толкнитесь, вы всюду наткнетесь на такого бездльника. Иной — милйшій человкъ, а все-таки бездльникъ, дармодъ… Что-жъ мудренаго, если при такихъ господахъ дла плохо двигаются впередъ и въ думахъ, и въ банкахъ, и везд…

— Да почему же ихъ много именно у насъ? — спросилъ кто-то спорщика.

— А я почему знаю!.. Можетъ-быть, потому, что нигд не можетъ быть легче, чмъ у насъ, просидть всю жизнь безъ дда. Мы, по своему благодушію, всегда готовы и пріютить, и накормить, и одть тунеядца, и выгоняемъ его только тогда, когда ужъ окончательно убдимся, что онъ прохвостъ… Я, по крайней мр, встрчалъ въ теченіе своей жизни такую массу подобныхъ бездльниковъ, что изъ ихъ біографій можно бы книгу цлую составить.

— Что-жъ, разскажите что-нибудь изъ своихъ наблюденій, — пристали мы вс къ горячему спорщику. — Оно будетъ кстати: безплодные споры надоли, а расходиться еще рано. Вы поможете убить время.

— Ну да, я такъ и зналъ, что сведется на это: помогать другимъ убивать время и убивать самому время — это какъ-разъ занятіе русскаго бездльничества, — сердито проговорилъ спорщикъ. — Впрочемъ, если хотите, буду разсказывать… будемъ убивать время…

И онъ началъ свои разсказы, которые я и передамъ читателю, прося его не забывать, что «наши бездльники», въ сущности, могутъ быть даже очень милыми людьми, добрыми малыми, только… прокормъ ихъ дорого стоитъ.

Ежегодная ярмарка одного изъ большихъ южно-русскихъ городовъ должна была открыться черезъ два дня. Въ городъ назжали изъ ближайшихъ и отдаленныхъ мстностей помщики и купцы, евреи и татары, шулера и антрепренеры. Весь городъ пришелъ въ движеніе, везд слышались самые разнообразные звуки, тутъ ругались, тамъ вколачивали какіе-то гвозди, въ третьемъ мст немолчно звучали топоры, прилаживая къ чему-то какія-то доски. Но едва ли не въ самой сильной степени отражались ярмарочный гамъ и ярмарочная суета въ квартир, занятой однимъ изъ нашихъ извстныхъ комиковъ тридцатыхъ годовъ Щелковымъ, пріхавшимъ въ городъ съ семьею, чтобы, по приглашенію мстнаго антрепренера, дать нсколько представленій. Щелковъ былъ хорошій мужъ и отецъ семейства, добрый братъ и товарищъ, а потому никуда не здилъ одинъ и всюду таскалъ съ собою вмст со своими костюмами и париками цлое полчище разныхъ чадъ и домочадцевъ. Жена, дти, сестры, какой-то суфлеръ-товарищъ, гд-то подобранный на дорог сирота-мальчикъ, котораго куда-то хотли опредлить, вся эта пестрая толпа самыхъ разнохарактерныхъ лицъ сопровождала Щелкова, и этотъ маленькій, толстенькій и лысенькій добрякъ, вчно обливаясь потомъ, вчно суетясь, вчно стараясь вывести кого то въ люди, выбивался изъ силъ, чтобы размстить и пристроить, чтобы накормить и успокоить свою «команду», а тутъ, какъ нарочно, подвертывался ему подъ руку какой-нибудь оборванный субъектъ съ разсказами о своемъ влеченіи къ театру, и возникали новыя хлопоты о спасеніи «таланта». «Талантъ», по большей части, оказывался какимъ-нибудь бездарнымъ проходимцемъ, какимъ-нибудь кабачнымъ тунеядцемъ, обкрадывалъ своего благодтеля, производилъ дебоши и, наконецъ, исчезалъ. Но Щелковъ не смущался, не унывалъ и, мирно посасывая изъ длиннаго чубука трубку, добродушно замчалъ:

— Ну, прохвостъ оказался, ну, испорченъ съ дтства до мозга костей, а талантъ, все-таки — талантъ! Я вотъ и самъ чуть такимъ не сдлался, если бы не добрые люди. Право! Тоже хорошъ гусь былъ прежде, по Владимірк бы пошелъ, если бы не благодтели. Ей-Богу!

И Щелковъ разсказывалъ разные ужасы о томъ, какимъ негодяемъ будто бы готовился онъ сдлаться…

Теперь онъ няньчился и носился съ какой-то молодой, очень высокой, весьма дебелой женщиной, въ которой онъ провидлъ великія способности изображать царицъ въ классическихъ пьесахъ Корнеля, Расина, Озерова и Сумарокова. Онъ такъ и называлъ ее «царицей».

— Вы посмотрите, посмотрите! — говорилъ онъ, захлебываясь отъ восторга, всмъ и каждому. — Вдь это царица, какъ есть царица! Что за фигура, что за движенія! Не ходитъ, а плаваетъ!