Мидии не родят жемчуг

— А это что там, белое, вроде пены? — спросил Николай у начальника лодочной станции, по всей видимости, хронического почитателя Бахуса, чей виноградно-кислый дух насквозь пропитал деревянную будку с обшарпанной вывеской «Прокат».

— Мидии, — коротко ответил лодочник, обмахиваясь засаленным журналом и влажно моргая, — плантации. Белое — поплавки. Брать что будете — лодку, велосипед?

— А сколько до них?

— До мидий? Миля. На лодке, без опыта, спина в мыле, — полчаса.

— Беру лодку. На сто двадцать минут.

— Ну-ну… — лодочник лениво качнул подбородком в сторону причала: — Вон ту, красную, — и слегка посуетился, нахмурив брови: — Только осторожно!.. А то отвечай за вас. Потом скажите — не проинструктировал. Если что, я вас туда не сватал. — Он раскрыл регистрационный журнал и, напялив на красный нос очки с грязными стеклами, возвестил тоном армейского командира, почти прокричал: — За вторые буи не заплывать!.. Спасательный жилет даю, как инвентарь. Все понятно? — Он повертел головой, как бы ища свидетелей, и перешел на нормальную речь: — Нырять умеешь? За крупными — глубже. Сверху — фраера давно ободрали, мелочь одна. Отваришь, поджаришь в масле, и с пивом — м-мм!.. Деликатес — во!.. — И уже вдогонку, когда Николай отчалил от дощатой пристаньки: — Рубашку надень, сгоришь!..

Сегодня утром, выйдя к морю, Николай быстро разделся, сложил купальные принадлежности возле обтянутого выгоревшим тентом солнцезащитного гриба, стоящего в стороне от вороха прибрежного сервиса — дощатого солярия, плотного ряда пластмассовых шезлонгов, обращенных к морю, и беспорядочного посева одинаковых лежаков. Наверное, правильнее было начать с привыкания: все-таки, трансконтинентальный перелет, за пару часов из средней полосы к средиземноморью, — одно это уже удар по организму. Например, можно, надев очки «хамелеоны», посидеть в тени: час «медитации» — внутреннего сосредоточения в изменившихся условиях, осознания себя равноправной частицей нового мира (потеснись, природа — люди и пространство, — я пришел взять то, что мне полагается), — и коже не смертельны супердозы ультрафиолета, беспечным мышцам — судороги, душе — …

Но душе…

Да, «но душе!..» Это его врожденный «пунктирный» изъян: периоды озарения, дара рационального предвидения, когда наитие духа, награжденного генным опытом, позволяет безошибочно просчитывать будущие шаги, из возможных разветвлений пути выбирать наилучшее, — эти периоды недолговременны, с гигантскими паузами-провалами… Их короткая жизнь, увы, — довольно частый источник печали: ах, если бы вспять!..

…Итак, «но душе — захотелось моря».  Сразу всего, не с краю — с середины: окунуться — нет, нырнуть в прохладную, желанную воду прямо с лодки… Колом уйти вниз, как любил в детстве. Целую минуту, пока не в тягость безвоздушие, парить в гидрокосмосе, медленно поднимаясь, не своей — «архимедовой» волей, к сверкающей пленке, границе жидкости и газа, отдыхать от необходимости двигаться, дышать, думать. Это блаженное состояние детства…

— Да, определенно, подменили мне ребеночка. Подсунули «ихтиандрика»! — Так полушутливо-полусерьезно реагировала мать на «заплывы» пятилетнего Николая, когда он, с поразительной настойчивостью, — пугавшая родителей предрасположенность сына, — надолго погружал голову в любые искусственные водоемы: ванну в квартире, тазики и бочки на даче, — и надолго затихал над сосудом, позой напоминая страуса из «Веселых картинок», прячущего голову в песок. В воде было необыкновенно хорошо: ровная гул-тишина, как, наверное, «в животике у мамы» — информация от старшей сестренки, которая скороговоркой транслировала переполнявшие ее жизненные познания братику Коле. Еще наблюдательная сестра довела до сведения брата, что папа, после рождения Николая, почему-то полюбил рассматривать семейные фотографии, чего раньше она за ним не замечала, особенно возле кроватки сына: «Поднесет какую-нибудь фотку к твоему лицу и смотрит. Долго-долго. Потом другую…» — голос у нее ревниво вибрировал.

«Ихтиандрик» возник в семейном лексиконе довольно многоступенчатой ассоциацией с известным героем фантастического романа.

…В больнице, где рожала мама, в день, когда появился на свет Николай, в другой, изолированной от других, экспериментальной палате, успешно завершился акушерский эксперимент — роды в воде. В просторном пластмассовом аквариуме плавных форм, в водородно-кислородной смеси «тридцать шесть и шесть» (условное название, лишь символически отражавшее физические параметры раствора), которая, по замыслу новаторов, служила гасителем родового стресса, появился «на свет сквозь воду» (торопливая находка провинциального журналиста в эмоциональной заметке «Ихтиандр в Нечерноземье») —  «человек будущего, рождение которого не обезображено никчемными потрясениями!» (из той же заметки).