Между Марксом, Ницше и Достоевским

ПОСЛЕДНИЕ десять лет ХIХ и первые годы XX века в России - период большого оживления культурной жизни и глубокого духовного обновления. ХIХ столетие было для России «великим столетием», когда родилась ее современная общественно-философская мысль и особого расцвета достигла литература. Парадоксальной особенностью русского общества было то, что богатство литературной и интеллектуальной творческой деятельности пребывало как бы в латентном состоянии, задавленное двумя антагонистическими силами, противоборством которых характеризуется история ХIХ века и начало XX. Это, с одной стороны, самодержавная власть, а с другой - революционная контрвласть, конечно, опиравшиеся на противоположные идеологические основы, с характерным для каждой и неодинаковым подходом к литературе и культуре и даже аналогичным цензорским отношением, хотя необходимо делать различие между царскими гонениями и радикальным остракизмом. В результате оказалось, особенно во второй половине ХIХ века, что в литературе Пушкина и Гоголя, Достоевского и Толстого, резонанс, которой в России, а затем и в Европе возрастал, не удавалось выявить всех потенций своей духовной энергии, так как самосознание общества, да и сама литературная критика, в которой оно выражалось, были глухи к своему глубинному голосу, а когда он достигал их слуха, восставали против него, считая его голосом аристократии или реакции. Это был голос не только крупнейших писателей, но и замечательных мыслителей, таких, как Петр Чаадаев и Аполлон Григорьев, голос духовных глубин и метафизических высот, голос, в котором находили выражение огромные исторические и социальные проблемы и благодаря которому они получали новый мощный резонанс, - в то время как в радикально-революционной публицистике социально-политическая проблематика превращалась в некий абсолют, который выхолащивал человеческую сущность.

Обновление, начавшееся к концу XIX века и достигшее расцвета к началу следующего, состояло, прежде всего, в открытии и переоценке этого огромного национального богатства в рамках европейской культуры, откуда черпались идеи, наиболее близкие этой литературной и интеллектуальной традиции, родственные проблемы, которые стояли перед русским духом на новом этапе его эволюции. Начался период необычайной творческой активности, что известно всем, кто мало-мальски знаком с историей русской культуры. В то же время для этого периода характерно остро-драматическое, чтобы не сказать - трагическое чувство апокалипсиса, неотвратимой и близкой гибели. В этом смысле так называемый Серебряный век русской литературы - начало столетия - совсем не похож на ее «золотой век», первую четверть прошлого столетия: тот век знал свои катастрофы, например поражение декабризма, но при этом он был пронизан чувством органического внутреннего равновесия, какого недоставало и не могло доставать России XX века, так как над ней тяготела уже другая история - история второй половины столетия и назревавшая новая фаза, которой в скором времени предстояло начаться войной и революцией.

Принято говорить, что русская культура конца ХIХ и начала XX века пронизана новым и мощным духом религиозности. Эта мысль очевидна для всякого, кто знает этот период и подходит к его изучению без предрассудков. Однако она требует двух уточнений, каждое из которых вытекает из сказанного выше. Новое русское религиозное сознание первых лет XX века - подтверждение и развитие всего того, что таилось в глубине великой русской литературы, но прежде игнорировалось, презиралось и, добавим, снова будет игнорироваться и презираться на послереволюционном этапе русской литературы, чтобы лишь в наши дни оказаться заново открытым и переоцененным. Второе уточнение состоит в том, что новая русская религиозность, возникшая в последние годы XIX столетия, вовсе не представляет собой нечто церковно-назидательное; это свободно-проблематичная религиозность: христианство для нее - не бесспорная истина, дающая приют и покой, а поиски истины, которые затрагивают общие и индивидуальные судьбы, не замыкаясь во внутреннем мире, но включая в себя поведение человека в истории. Иначе и не могло быть в эпоху тотального кризиса, который переживала в ту пору европейская культура в целом и с особой остротой - русская культура. Впрочем, и самый религиозный опыт великих умов, к которым обращалась русская религиозность начала столетия, - опыт Толстого, Достоевского и, конечно, Владимира Соловьева, - был далеко не мирным и безоблачным, а наоборот, надрывным, бурным, катастрофическим.