Место под солнцем

Так, ты пока нарезай, сейчас посмотрим, что тут у меня в закромах лежит. О, ты посмотри-ка! Эта бутылка стара, как та кошелка, что вечно мне крушила крыльцо, якобы ей шум из таверны не нравился, вот ведь дура старая! Заветные мои 0,7, спрятал её от себя, да и позабыл, отлично подойдет под разговор, разливай по пятьдесят!

Мы вот сейчас сидим с тобой, малой, пьем этот коньяк в этом погребе, хотя погребом он был, конечно, давно, сейчас это скорее наша яма для погребения, этакая братская могила. Раньше тут было запасов вискаря, хватило бы всему городу ещё лет на десять, да я бы всех мог поить каждый вечер и снова слушать невероятные истории зашедших ко мне посетителей. Помню, как объяснял одному пьяному мужику, что он должен впредь не вести себя, как трус и не сбегать от ощущения страха и тревоги, ведь так поступают лишь слабаки. Он особо не успел рассказать причины своего поступка, но вот осадить его я успел. Вывели под руки из помещения, и своим пьяным, еле разборчивым голосом он прокричал в след: «Я не слабак!». Все пытался набить мне морду, но, надеюсь, совет мой послушал. Другой, помню, пришёл ко мне настолько пьяный, что не мог отличить воду от водки, весь вечер его тогда водой поил! Я любил этот контраст выпивающих: кто-то пил с горя и пускался в пляс, а каждое движение было настолько живым, словно руками они выплёскивали все свои недуги. Некоторые же заглядывали радостными, а уходили из таверны поникшие, как с полной головой проблем. Думается, что они копили в себе эту дрянь, держали ком до последнего и создавали видимость счастливой жизни, затем же окончательно сваливались от масштаба, который так и не смогли осилить. Наверное, им стоило брать ношу по себе или же изначально не запускать себя в пузырь, в котором они не могли видеть, говорить и даже дышать. Но это лишь говорит о том, что мы все живые люди, что мы можем чувствовать. Знаешь, малой, раньше всё было совершенно иначе. Я бы всё отдал, чтобы вернуться в эту рутину вечно смеющихся и плачущих людей, которых сменяют такие же вечно горюющие и радостные.

Те мои счастливые будни разливайки в один момент сменил сущий кошмар, после которого мы каждую седьмую ночь чистили пушки, точили ножи и молились дожить до утра! Каждая седьмая ночь была исходной. Кто-то пытался прятаться, но прятаться было бесполезно. Некоторые ставили ловушки, а кто-то расправлялся с этими тварями лицом к лицу. За годы такой жизни как только человечество не пыталось обезопасить себя. Мы высчитали примерные места, откуда они обычно появлялись и застроили город стеной, но помогло это ненадолго. Оставалось надеяться только на вселенское спасение, раз Господь от нас отказался, да и, будем честны, мало кто верил, что в очередной раз мы сможем отвоевать наше существование.

Знаешь, откуда они взялись? Ты не застал этот момент, был ещё совсем ребенок, а потом уже построили первые стены. Да и у вас в столице такой уровень безопасности, что истории про это считают сказками на ночь. Удивительно, что ты вообще самовольно решился приехать к нам. Как сейчас помню: тринадцатого августа шестьдесят третьего они полезли из ниоткуда и начали заполнять своим ужасом то спокойствие мироздания, которое казалось всем вечным. Они выглядели как иссушенные Богом грешники с чернильно-синей кожей, молчали, словно рты у них зашиты. Порой их конечности были хаотично усеяны торчащими наростами, а на руках были когти. Вместо глаз белые, еле светящиеся точки, а на лбу отростки, похожие на корону из плоских костей. Лица были лишены каких-либо эмоций. Потому и ужасно, что нас истребляли настолько пустые и лишённые души твари.

Это был страшный суд, пацан. Бог сошел с небес и обратил своё правосудие против всех неверных, и среди нас не осталось ни одного человека с идеально чистым сознанием. Не помогли ни молитвы, ни кресты, ни церкви. Истинная сила всё это время была в самих людях. Господь создавал по своему образу и подобию разумный вид и даже осветил их существование особым замыслом, которому они должны были следовать тоже по-особому. Он одарил их полной свободой, видимо, чтобы проверить тягу к соблазнам. Естественно, в тот момент все мгновенно осознали разочарование господне в самом венце своего творения. Он будто говорил в наших собственных головах, никто не слышал голосов, но понимание пришло ясное, как день.