Мертвее не бывает

Их чувствуешь издалека. Все эти лосьоны, духи, масла, которыми они, недалекие и самовлюбленные, щедро умащают себя круглый год напролет. Бедные и неряшливые отравляют окружающую среду своими естественными запахами или, попросту выражаясь, воняют. Те же, кого судьба не обделила ни умом, ни богатством, хотя бы догадываются принимать этот чертов душ, будь он проклят. Конечно же, душ — самый лучший способ избавиться от вездесущих телесных ароматов. Ну и что? Вода спасает, но ненадолго. Дело в том, что нет на земле такого средства, которому было бы под силу надолго запереть их зловонные ароматы. Это зловоние символизирует разложение их душ, гниение, упадок, смерть… Они скоро умрут и перестанут отравлять жизнь другим. К черту все это! Да они уже мертвы.

Значит, эти принадлежат к первой категории, тех, что недалекие и самовлюбленные. Что мы имеем? «Шанель № 5», «Олдспайс» и прочая ерунда. Марки сейчас не важны. Они что, на самом деле искренне считают, будто благоухают? Закрываю глаза и вдыхаю поглубже, на этот раз более сосредоточенно. Что-то знакомое… Может, это очередная группа туристов из Нью-Джерси или с Лонг-Айленда? Но нет, нет… Вдохнув еще разок, чувствую более тонкий, едва уловимый, сладковатый аромат. Эти еще не совсем мертвы — лишь только начали разлагаться. Свеженькие. Могу поклясться, их-то я и искал все последнее время. Да и действительно, почему бы им не быть теми? Не то чтобы я на все сто процентов уверен. Пока еще рано утверждать.

Я прохожу еще немного по авеню Эй и останавливаюсь у окна пиццерии «Нино», прямо напротив пешеходной дорожки, на углу Маркс-стрит.

Подойдя к окну, я стучу по прилавку кольцом, которое всегда ношу на среднем пальце, и наконец появляется один из этих неаполитанцев.

— Слушаю вас.

— Есть что свежее?

Он тупо смотрит на меня.

— Вы имеете ввиду пиццу только что из духовки? Она с помидорами и чесноком.

— Какой еще к черту чеснок! Никакого чеснока! Может, брокколи? Вроде она для меня безвредна.

Он заметно вздрагивает.

— Значит, неси мне с брокколи. И не слишком горячую. Не хочу опять обжечь себе нёбо.

Он отрезает от пиццы кусок и отправляет его в печь — слегка подогреть. На самом деле, я мог бы съесть все, что угодно, даже помидоры и чеснок, если бы сильно постарался. И ничего бы мне от чеснока не было, хотя принято считать наоборот. Просто терпеть я не могу этот хренов чеснок.

Пока жду, облокачиваюсь на прилавок и вглядываюсь в фигуры людей, что сидят внутри. Пятница, вечер — как обычно полно народу: пара пьяных подростков, несколько подвыпивших жирных обывателей, уже надравшийся бомж, два пьяных клерка, ради разнообразия заглянувших в восточную часть города, рэперы-алкоголики и те, кого я так долго искал.

Вот они втроем стоят за столиком в дальнем углу пиццерии: девица-готка старой закалки и два худосочных отморозка с очень высокими скулами, вся их одежда сплошь усыпана нашивками с наипопулярнейшими сейчас брэндами шоу-бизнеса. Мне хорошо известен тип этих ребят: живут в нищете, а на местных вечеринках щеголяют с подцепленными где-то дурами и воображают себя чуть ли не звездами на красной ковровой дорожке. В общем, вот таких-то я и люблю.

— Ваша пицца.

Неаполитанец возвращается с моим заказом. Я даю ему три бакса. Готка и ее друганы наблюдают за двумя шатающимися подростками, только что вышедшими за дверь. Минутой позже они, напоследок поковырявшись в своих заказах, выходят за ними. Я щедро посыпаю свою пиццу красным перцем и откусываю внушительный кусок. Ну, так я и знал: этот придурок передержал заказ, и я опять обжегся. Тут как раз возвращается неаполитанец с моими пятьюдесятью центами. Я второпях проглатываю кусок теста и чувствую, как горло покрывается волдырями от расплавленного сыра.

— Я тебе что сказал? Не слишком горячую!

Он вздрагивает вновь. Все, что от него требуется в этом заведении, так это дни напролет совать куски пиццы в печь и вытаскивать их, как только они подогреются. Попросить такого лишь слегка подогреть твой заказ сродни приказать ему приготовить утку в вине. Я хватаю сдачу и, предварительно пихнув тарелку с надкусанной пиццей обратно за окно, поторапливаюсь за своими жертвами. Черт возьми, этот ублюдок, похоже, все-таки добавил чеснок в соус.