Мера воздаяния

О гибели Филиппа Никитича Татаринова я узнал только по истечении двух с лишним лет, когда мы с Наташей, моей женой, уже вполне благополучно обустроились в Торонто, крупнейшем канадском городе, административном центре провинции Онтарио.

В тот день мне позвонил из Ольмаполя Михаил Болумеев по кличке Жила – мой однобарачник в колонии строгого режима «Полярный медведь», где мы вместе отбывали наказание согласно судебным решениям, – и подробно рассказал о покушении.

Всё происходило на его глазах.

Филипп Никитич собрался ехать на деловую встречу партнёров по бизнесу, вышел на крыльцо ресторана «Магнолия», номинальным владельцем которого являлся, и в этот момент из проезжавшего автомобиля прогремела автоматная очередь.

Вместе с Татариновым в числе нескольких человек на площадке крыльца были трое его телохранителей и сам Михаил, стоявший справа, в шаге от босса.

Увидев ствол в проёме окна иномарки, Болумеев машинально бросился закрывать Филиппа Никитича собой, но не успел – пули попали тому в грудь и живот, и он умер в машине скорой помощи по дороге в больницу. При покушении был также убит один телохранитель, а второй серьёзно ранен в шею; пуля застряла возле позвонка, и врачам-хирургам пришлось немало потрудиться, чтобы извлечь её без осложнений для пациента.

Татаринов – по кличке Татарин – был одним из лидеров преступного мира, так уж сложилась его судьба. Но сколько я знал Филиппа Никитича – сначала смотрящим в «Полярном медведе», а затем и на воле в качестве преуспевающего бизнесмена с криминальными штришками, – он всегда совершал поступки справедливые, без унижения чьего-либо достоинства, даже самых ярых неприятелей или людей малозначительных, относящихся к беднейшим слоям населения, и последних нищих.

«Не зарекайся ни от тюрьмы, ни от сумы, – говаривал он иногда, исходя из своего жизненного опыта, – ибо неизвестно, что нас ждёт завтра или уже сегодня вечером, а то и через пять минут. Я лично на своей шкуре испробовал такие оверштаги, проходил через всё это. Так что не надо кичиться – сегодня мы на лавке, а завтра под лавкой».

Мы были друзьями; отчасти, наверное, потому, что до заключения проживали в одном городе. У нас нередко возникали разговоры о тех или иных ольмапольских событиях, свидетелями или участниками которых мы являлись или о которых слышали в те поры.

Внешне наша дружба мало была заметна, никаких особо тёплых чувств между нами не выражалось, но при надобности, когда вопрос стоял о жизни и смерти или угрозе материального благополучия каждого из нас, мы не единожды оказывали друг другу неоценимые услуги. Так происходило на протяжении нескольких лет и в режимном лагере, и после, когда судьба вновь свела меня с ним уже в обычном гражданском обществе.

– Я хоть, Карузо, душу рядом с тобой отвожу, – сказал он мне однажды после отбоя, когда мы устраивались на лагерных нарах, тем самым оценив наши отношения – всего лишь единственный раз. – Есть в тебе что-то такое, чего нет у большинства других, начало некое человеческое, от которого и на сердце легчает, и желание жить появляется.

Эти последние его слова врезались в память, хотя я не придавал им значения: ну сказал человек и сказал. Возможно, однако, что на подсознательном уровне они помогали мне соответствовать им, запрограммировали в какой-то мере на те или иные действия и определённую симпатию к большинству людей. И оказание им посильной помощи в их трудные минуты.

В бараке место Татаринова было по одну сторону от меня, а по другую располагался Пётр Вешин, тоже мой дружбан и земляк. С ним мы больше года готовились к побегу и в конце концов осуществили задуманное.

Карузо же – моё прозвище, прилипшее ещё в детстве за певческое искусство, похожее на исполнение великого маэстро.

Во время звонка Болумеева я был дома.

Известие о Филиппе Никитиче потрясло меня и оглушило. Ноги мои ослабели, из груди вырвались рыдания, что-то захлёбное, нервное, но глаза остались сухими. Я опустился в кресло, стоявшее рядом, и минуту или две сидел неподвижно, словно парализованный. Затем, неверно ступая, прошёл на кухню, достал из холодильника бутылку водки, откупорил, наполнил рюмку и осушил залпом.

– Что-то случилось, милый? – спросила Наташа, вернувшись с аукциона, где среди прочих лотов, выставленных на продажу, была её картина «Тишина и покой», являвшая собой пейзаж зелёных островов, окаймляющих гавань Торонто.

Наташа – Наталья Павловна Верянина – была талантливой художницей. Как мастерицу живописи в России её знали лишь ольмапольские любители изобразительного искусства, а в Канаде она получила широкую известность, и её картины брали нарасхват и за очень большие деньги.

Не дождавшись моего ответа, жена сказала: