Мэлон умирает

Скоро, вопреки всему, я умру наконец совсем. В следующем месяце, возможно. Тогда будет месяц апрель или май, ибо год еще только начинается, сотни мелочей подсказывают мне это. Но не исключено, что я ошибаюсь, может быть, я переживу Иванов день и даже Четырнадцатое июля, праздник свободы. Признаться, я не хотел бы упустить возможность потрепетать сердцем и в день Преображения Господня, не говоря уж об Успении. Но, думаю, нет, думаю, я не ошибаюсь, когда говорю, что эти праздники пройдут в этом году без меня. Такое вот предчувствие, оно не покидает меня уже несколько дней, и я на него полагаюсь. Но чем оно отличается от тех предчувствий, которые злоупотребляли моим доверием с самой минуты моего рождения? Впрочем, не надо, на подобную приманку я больше не клюю, изящество формы больше меня не привлекает. Я мог бы умереть сегодня, если бы захотел, сделав самое крохотное усилие, если бы смог захотеть, если бы смог сделать усилие. Но почему бы не умереть тихо-мирно, без резких движений? Что-то, должно быть, изменилось. У меня нет желания склонять чашу весов в ту или иную сторону. Обещаю оставаться нейтральным и инертным, это совсем нетрудно. Меня беспокоит только боль, мне следует быть начеку, опасаясь боли. Но боли, с тех пор как я попал сюда, я подвержен гораздо меньше. Безусловно, меня еще будут охватывать крохотные приступы нетерпения, изредка, и, опасаясь их, мне следует быть начеку, еще недели две или три. Ничего не преувеличивая, конечно, спокойно плакать и спокойно смеяться, не возбуждая себя, не взвинчивая. Да, я стану, наконец, естественным, сначала буду страдать больше, потом меньше, выводов я делать не буду, я стану менее внимателен к себе, не буду больше горячиться и не буду охлаждать себя, превращусь в тепленького, стану тепленьким, не проявляя рвения. И следить за тем, как умираю, не буду, это бы все испортило. Разве следил я за тем, как жил? Разве когда-нибудь жаловался? Так зачем же сейчас наслаждаться? Я удовлетворен, вынужденно, но не до такой степени, чтобы от радости хлопать в ладоши. Я всегда был удовлетворен, зная, что буду вознагражден. И вот он здесь, мой дружище-должник. Так что, бросаться ему на шею? На вопросы я больше не отвечаю. И постараюсь не задавать их себе. Ожидая, я буду рассказывать себе рассказы, если смогу. Они будут не такие, как до сих пор, и этим все сказано. Рассказы не будут красивыми и не будут ужасными, в них не будет ни ужасов, ни красот, ни нервного возбуждения, они будут почти безжизненны, как сам рассказчик. Что такое я сказал? Неважно. Я жду от них только одного — большого удовлетворения, некоторого удовлетворения, я удовлетворен, вот так-то, мне хватает, я вознагражден, мне больше ничего не надо. Но дайте мне сказать, прежде чем я продолжу, что я никого не прощаю. И желаю им всем омерзительной жизни, и пыток в преисподней, и чтобы имя их поминалось в грядущих проклятых поколениях. На сегодняшний вечер хватит.

На этот раз я знаю, что сделаю, сегодня уже не давний вечер, не недавний вечер. Сейчас начинается игра, я буду играть. Я никогда не умел играть, теперь умею. Всегда страстно хотел научиться, но знал, что это невозможно. И все же часто пытался. Зажигал свет, хорошенько осматривался, начинал играть с тем, что видел. Люди и неживые предметы ни о чем больше и не просят, только бы поиграть, как и некоторые животные. Сначала игра шла хорошо, ко мне все приходили, довольные тем, что кто-то с ними поиграет. Если я говорил: А теперь мне нужен горбун, — немедленно прибегал заносчивый горбун, гордящийся своей неотъемной ношей, готовый участвовать в представлении. Ему и в голову не приходило, что я могу попросить его раздеться. Но проходило совсем немного времени, и я оставался один, в потемках. Вот почему я отказался от игр и пристрастился к бесформенности и бессловесности, к безразличной заинтересованности, мраку, бесконечным блужданиям с протянутыми в темноту руками, к потаенным местам. Скоро исполнится уже век моей серьезности, уклониться от которой я был не способен. Но с этой минуты все изменяется. С этой минуты я буду только играть, не буду делать ничего другого. Впрочем, не следует начинать с преувеличений. И все же значительную часть времени я буду играть, начиная с этой минуты, большую часть времени, если смогу. Но, возможно, с таким же успехом, как и до сих пор. Вероятно, как и до сих пор, я обнаружу, что покинут и нахожусь в потемках, без единой игрушки. В таком случае я буду играть с самим собой. То, что я способен придумать все так отлично, ободряет.