Мелисанда

Монастырь Пресвятой Девы Марии стоял на склоне холма высоко над городом – близкий и в то же время недоступный. Подобно суровому часовому, он взирал с высоты на прихотливые изгибы реки, которая несла свои воды к подножию холма. Мощные стены, сложенные из толстых гранитных плит, казалось, должны были служить грозным предупреждением любому захватчику. Монастырь царил над городом, словно крепость, и свысока поглядывал через реку на убогий полуразвалившийся особняк, напоминая высокомерного аристократа, брезгливо шарахающегося в сторону при виде грязного попрошайки.

Следует напомнить, что и великолепный монастырь, и старый дом были построены задолго до того, как наступили дни правления веселого короля Франсуа. Они оба еще помнили, как король проезжал по берегу реки. Жизнерадостный монарх любил прекрасные здания ничуть не меньше, чем красивых женщин, и прелесть то да еще великолепного особняка привела его в восторг так же, как и очарование местных девушек. Он приказал сделать несколько пристроек к особняку, чтобы он стал еще величественнее, а потом долго развлекался с городскими красавицами, пока, наконец, не пресытился и одним и другими. Тогда король уехал.

Как любила повторять мать настоятельница монастыря, с тех пор в особняке царили дьявольский разгул и все возможные пороки. Теперь от него уже почти ничего не осталось, так, жалкие развалины – груды камней тут и там, остатки некогда мощных стен, почти развалившаяся каменная площадка, где в незапамятные времена, должно быть, устраивались пикники. Год назад один англичанин, бродя среди этих руин и карабкаясь по ветхим остаткам лестниц, сломал ногу и был вынужден провести не одну неделю в гостинице Лефевра, к величайшей своей досаде и к вящей выгоде самого хозяина Лефевра. Да, поистине руины старого особняка на одном берегу и монастырь на другом смотрели друг на друга как Порок и Добродетель. И это, как не раз говорила мать настоятельница вверенным ее попечению юным неопытным созданиям, хороший урок всем тем, кто взирает на горделиво уходящие вверх стены монастыря Пресвятой Девы Марии с другого берега, из-за развалин особняка.

Местные крестьяне привыкли жить под аккомпанемент колоколов монастыря Пресвятой Девы. Колокол будил их, возвещая о начале нового дня, колокол звал их ко сну, призывая оставить до завтра все дневные труды. На рыночной площади часто можно было видеть укутанные в длинные черные балахоны фигуры монахинь, которые еще не дали окончательный обет, – они торговали овощами и фруктами с монастырских огородов, но не только, особенно прелестны были вышивки, сделанные руками сестер. Монахинь хорошо знали в городе. Сестра Тереза, к примеру, была такой же известной фигурой, как и местные старики, которые часами сидели в трак тире, без конца вспоминая давно минувшие дни, когда во Франции бушевала революция и мостовые города были красны от пролитой крови.

«Добрый день, сестра Тереза!» – так приветствовали ее даже совсем крохотные дети, которые едва ковыляли на неокрепших ножках, а она, оборачиваясь, пристально вглядывалась в детские личики и одаривала каждого малыша ласковым взглядом спокойных близоруких глаз. Она не была красива, к тому же спина ее давно согнулась из-за постоянной работы в саду. Кожа на лице покрылась морщинами и цветом напоминала кожуру ореха – все из-за тяжкого ежедневного труда. В городе поговаривали, что она, дескать, потому так пристально вглядывается в лица прохожих, что в те далекие годы, когда дни ее молодости еще не миновали, и она только-только приближалась к зениту своей женской судьбы, сестра Тереза лелеяла надежду, что ее воз любленный, разыскивая ее, вернется в город. Именно поэтому она и не давала обет, ожидая, что он приедет со дня на день. Но сейчас уже поздно было надеяться, что ее Жан-Пьер вернется, и диковинная манера пристально вглядываться в каждое лицо стала просто привычкой. Однако как ни странно, сестра Тереза так и не дала окончательный обет.

В монастыре сестре Терезе было доверено обучать послушниц – юных девочек, таких трогательно серьезных, преисполненных сознания важности выбранной ими стези, – и горожане все до одного умилялись, когда она вела их по улицам, словно строгий пастух кротких, невинных овечек. День за днем она готовила их для жертвоприношения, которого сама, однако, не стремилась разделить с ними! Именно так и сказал когда-то Арман Лефевр; но он был простой, грубый человек, бездельник и богохульник, все дни напролет просиживавший в своем кабачке, готовый пить с каждым, кому не лень, и предоставивший своей многострадальной жене заботу о том, чтобы у них был кусок хлеба и крыша над головой.