Маска красной смерти (ЛП)

Угольно-черное небо выплевывает холодные дождевые капли. Через некоторое время мы останавливаемся на перекрестке. Черная тележка перекрывает дорогу, и, сидя в бронированном экипаже, все понимают, что проехать никак нельзя.

Рослый мужчина трясет повозку, неся в перерывах какой-то бред. Другой человек спотыкается, и его тело начинает жутко покачиваться.

Моя подруга Эйприл прячет лицо за маской.

— Как плохо, что твой отец не сконструировал эти штуки так, чтобы они отсекали неприятные запахи так же хорошо, как и неприятные болезни.

Интересно, насколько холодно будет в домах у людей, которые сегодня остались там. Хотя, они могут завернуть свои мертвые тела в покрывала. Все-таки им лучше знать, что делать.

Собиратели трупов носят тканевые маски, тонкие и непригодные для остановки инфекции. Они катят свою тележку вперед на скудные сто ярдов и останавливаются снова, безразличные к тому, что блокируют движение на дороге. Их не волнует, что мы собираемся веселиться и пьянствовать в районе Разврата.

Район Разврата. Само название заставляет меня дрожать.

Когда я поворачиваюсь к Эйприл, готовая извиниться за опоздание, девушка проталкивается сквозь двери на улицу.

Она что-то к себе прижимает, и ее одновременное появление с собирателем трупов, осуществляющим свой ежедневный обход, не кажется мне случайностью. Другие люди выходят из дверей, возможно, жители дома, и я боюсь за них, потому что все они без защитных масок.

Собиратель трупов приближается к девушке. Сначала я хочу, чтобы он поторопился, но теперь каждый тяжелый шаг наполняет меня ужасом.

Девушка худая, и ее старое платье сшито так, что видны руки и ноги, но сквозь дождь, да еще при плохом освещении, совершенно невозможно понять заражена она или чиста. Люди в доме хотят, чтобы она отдала мужчине сверток, но незнакомка отворачивается. Не нужно много воображения, чтобы понять, что она прижимает к себе ребенка.

Наконец девушка поднимает лицо к дождю.

Не могу объяснить, откуда, но я точно уверена, где капли конденсата, а где бегущие по ее щекам слезы.

Внезапно глаза девушки перехватывают мой взгляд.

И я что-то чувствую. Первая эмоция за весь день, не считая неясного предвкушения ночи. Но совсем не та, которую я рада ощущать. Это нечто грызущее и болезненное, оно поднимается из моего желудка.

Девушка прекращает зрительный контакт, когда из здания выходит молодой человек. Крыша сильно шумит, вероятно, через бунт, а структура покрыта холстом. Он захватывает плечи девочки и насильно поворачивает ее. Интересно, он ее отец? Задаюсь вопросом, заботится ли он о ребенке в связке, или просто хочет заразиться болезнью. Но все же он не может препятствовать формированию сыпи, которая струится, погружаясь через его кожу. От этой инфекции оправиться невозможно. Она уничтожает человека, и затем ты умираешь. Быстро, если повезет.

Я пытаюсь предположить возраст матери. Судя по осанке, она еще девочка.

Может быть, я чувствую нашу связь, потому что мы ровесницы.

Может, она вызвана зрительным контактом. Обычно они не смотрят на нас.

Горе девочки — бессмысленная, сокрушительная вещь, и, так или иначе, я чувствую его, даже при том, что я, как предполагается, оцепенелая. Поскольку мужчины забрали ребенка, я чувствую большую потерю. Я хочу протянуть свои собственные руки, причитать, но, если я сделаю это, они будут смеяться.

Мои колени начинают дрожать. Что со мной не так? Скоро я начну плакать. По крайней мере, ни один из них не стоит достаточно близко, чтобы различить, — где мои слезы, а где дождь.

Люди бросают крошечное тело в тележку.

Я вздрагиваю, сообразив, что это создает шум, хотя всё, что я могу слышать — это грохот вагона и раздраженный вздох Эйприл.

— Можно подумать, они были счастливы, — говорит она, — мой дядя платит огромные деньги, чтобы избавиться от тел. В противном случае нижний город будет не пригоден для жизни.

Если я вытолкну Эйприл с ее сверкающими серебристыми веками из открытой кареты, толпа, заполонившая эту улицу, может убить ее. Если я сорву с ее лица маску, она, вероятнее всего, будет мертва уже через пару недель.

Она не понимает. Она выросла в Аккадиан Тауэрс и никогда не была на улицах. Ни эту, ни ту половину квартала к западу, где я однажды жила в полной темноте. Она не знает, и никогда не узнает.

Но я не могу злиться на Эйприл. Я живу для нее, для тех часов, в которых она заставляет меня забывать обо всем, для мест, в которые она меня водит. Возможно, она права, и эти люди должны быть благодарны за то, что есть человек, вырывающий трупы у них из рук.

Уголком глаза я замечаю темные тени, ползущие между двумя зданиями. Я стараюсь их рассмотреть, но они не покидают мрака. Внезапно это меня пугает. В этой области может находиться что-то жестокое и быстрое. Собиратель трупов движется к другой двери, отмеченной нарисованной красной косой, проходя через участки тьмы к свету. Их пренебрежение подчеркивает осторожность фигур, цепляющихся за тени.

Эйприл этого не замечает.