Маша

Не ро­дись ты при­гож, а ро­дись счаст­лив, го­во­рят, и прав­ду го­во­рять ис­тин­ную! Ме­ня в мо­ло­дос­ти кра­са­ви­цею ве­ли­ча­ли, а счастье-то мое ка­кое! Ох, мно­го я из­ве­да­ла на сво­ем ве­ку! Муж у ме­ня был буй­ный, гроз­ный. А вот сест­ра из се­бя невг­ляд­ная бы­ла, и сла­бая та­кая, хи­лая, ху­денькая, да та­лан ей бог пос­лал: муж в ней ду­ши не ча­ял, и де­точ­ки рос­ли. Бы­ва­ло, как при­едет мой хмельной да раз­бу­шу­ет­ся, вы­го­нит ме­ня - хоть на дво­ре мо­роз тре­щи, хоть дождь лей: ему ни­по­чем, не по­жа­ле­ет, - я пой­ду к сест­ри­но­му око­шеч­ку, пос­тою, пог­ля­жу… Си­дит она с му­жем, го­во­рят се­бе лю­бов­но, ти­хо у них да сог­лас­но. Сла­ва бо­гу, по­ду­маю, хоть сест­ре та­лан вы­шел! Бы­ва­ло, и не зай­ду к ним, не по­кажусь: что их со­бою пе­ча­лить! Ведь до­га­да­ют­ся, с ка­кой ра­дос­ти позд­ним ве­че­ром бро­жу.

И вот сест­ра-то моя, жи­ву­чи и в при­волье, и в люб­ви, все чах­ла да чах­ла. Нас­та­нет вес­на, све­жая трав­ка пробивает­ся,­ ручьи жур­чат, сол­ныш­ко бле­щет - лю­дям ды­шится во­ль­нее, а она сля­жет: грудь бо­лит, ка­шель ее ду­шит. Да все еще по­дер­жа­лась бы она, мо­жет, на све­те, ес­ли бы не по­мер муж. Ез­дил за дро­ва­ми в не­настье; при­ехал - захвор­ал да на пя­тый день бо­гу ду­шу от­дал. Схо­ро­ни­ла его се­стра, и са­ма крас­но­го ле­та не дож­да­лась.

Перед смертью она и го­во­рит мне: "Сест­ра! Вот я уми­раю, - будь же ты в мо­ем до­му хо­зяй­ка, мо­им де­тям мать. И им бу­дет луч­ше, и те­бе ве­се­лее; ведь и ты си­ро­те­ешь оди­нокою".

А я тог­да уж вдо­вой бы­ла.

Распродала я кой-ка­кие по­жит­ки свои да и пе­реш­ла к се­стриным де­тям. Пос­ле нее двое ос­та­лось: сы­нок и доч­ка. Сын по де­ся­то­му го­ду ос­тал­ся, доч­ка по чет­вер­то­му. До­брые бы­ли де­точ­ки, спа­си­бо им! От­ро­ду мне ви­ду ко­со­го не по­ка­за­ли, сло­ва гру­бо­го не слы­ха­ла от них, по­ко­или ме­ня, по­чи­та­ли. Взрас­ти­ла я их, взле­ле­яла, и ста­ли они мне что род­ные де­ти.

Брат и сест­ра, а не схо­жи бы­ли нра­вом, уж как не схо­жи! Фе­дя был мальчик ве­се­лый, смир­ный, по­кор­ный, а Ма­ша уж та­кая сво­е­обыч­ли­вая, та­кая быст­рая, пыт­ли­вая! Быва­ло, ска­жешь Фе­де: Фе­дя, го­луб­чик! Не де­лай то­го или дру­гого, не хо­ди ку­ды, не го­во­ри че­го, - он по­ко­рит­ся охот­но, - не на­до, так и не на­до! И дру­гим се­бе зай­мет­ся. А Ма­ша до­пытываться ста­нет: да от­че­го, да по­че­му? И свои до­воды у ней най­дут­ся, да еще, слу­ча­ет­ся, и ме­ня-то, ста­ру­ху, с тол­ку собьет, что я ви­но­ва­та вый­ду, а она пра­ва. И ко все­му-то Ма­ша прис­лу­ши­ва­ет­ся, все за­ме­ча­ет, все про­ве­да­ет: что ты ни спро­си - все слы­ша­ла, все зна­ет да еще обсуждает­ сво­им умиш­ком детс­ким. Что это за ду­ша у ней бы­ла зар­ная, жи­вая, не­ук­ро­ти­мая! Что, бы­ва­ло, за­ду­ма­ла - уж сде­лает; за­хо­те­ла че­му на­учиться - на­учит­ся. Ну, вот хоть при­мер­но ска­зать; по­же­ла­лось ей кру­же­во плес­ти. "Где те­бе, Ма­ша, - го­во­рю ей, - ру­чон­ки-то у те­бя ка­кие?" А ей все­го седьмой го­док тог­да по­шел. Она все про­сит: покаж­ите, на­учи­те! Я по­ка­за­ла ей. Си­де­ла моя де­воч­ка, по­читай, что с не­де­лю, пу­та­ла-пу­та­ла, прос­то не ела, не пи­ла, по­ка не вы­училась. Под­хо­дит, мне по­ка­зы­ва­ет, а гла­зен­ки-то так и ся­ют, так и бе­га­ют. Я бе­ру ус­ме­ха­ючись, гля­ну­ла - ди­ву да­лася: ведь вып­ле­ла кру­же­во ров­но, слав­но. И вот так-то во всем, бы­ва­ло, сво­его добьется. А с ви­ду ти­хая и не речис­тая.

Вот по­шел Ма­ше де­ся­тый го­док. Слу­чись мне с Фе­дей в го­род по­ехать, то­го-дру­го­го при­пас­ти на­до бы­ло; еду да и на­ка­зы­ваю Ма­ше: "Смот­ри, Ма­ша, ни­ку­да не от­лу­чись из до­му; жди нас, гос­тин­ца при­ве­зем". Она обе­ща­лась. А сло­во у нее, да­ром что детс­кое, вер­ное, - я спо­кой­но се­бе отъе­хала.