Маруся

© Сергей Матвеев, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Дорогу за ночь размыло, и моя несчастная полуторка, нещадно скрипя рессорами и трясясь всем своим механическим естеством, с трудом преодолевала лужи и колдобины. На счастье проливной дождь уже закончился, неспешно встающее солнце светило ярко, по-весеннему, и на небе проступила та белесая голубизна, по которой так соскучилось за бесконечную зиму сердце. Хотелось высунуться по пояс в окошко, простереть ввысь руки и закричать какое-нибудь «эге-ге-гей» шустрым утренним птахам.

Однако, вместо этого я продолжал крутить баранку, которую держу в своих руках еще с 42-го года. Повидала моя машинка и степи, и поля, и луга и реки. От Сталинграда едем. Слава Богу, на запад. Теперь вот белорусские леса кругом. А через некоторое время, глядишь, и на Берлин полюбуемся.

– Правда, Маруся? – громко спросил я.

В ответ мне донеслось позвякивание какой-то склянки в кузове. Маруся – это полуторка моя. Не спешите смеяться, вы просто не знакомы с водительским братством. Когда вокруг все меняется, как калейдоскоп, а неизменно только одно – машина твоя, которую ты сто раз смазывал-разбирал-протирал-простукивал и как облупленную ее знаешь, а она тебя. И деться вам друг от друга некуда, да и не хочется уже – родные вы с ней стали, куда ж друг без друга. И новую тебе предложат, а ты не возьмешь! Ведь выручала не раз, жизнь спасала, из-под бомб вывозила. А какое счастье на новой, необстрелянной, сразу большой воронкой стать? Нет уж, правильно говорят: тише едешь – дальше будешь.

Сегодня ехал я на передовую, раненых в госпиталь забрать. Ребята ночью в атаку ходили несколько раз, потери, говорят, большие. Фашисты-то окопались, даже каски не видны, и оборона у них эта, эше-лоннированная, тьфу ты, язык сломаешь, пока выговоришь. Но нам уже это все равно, нас не остановишь, мы их на всех фронтах! А особенно здесь, на Втором белорусском!

Под сиденьем бряцает автомат, я баранку кручу, рытвины объезжая, а в голове мысли далеко-далеко витают. Все чаще задумываться стал, что делать после Победы стану. Вернусь в город свой, отпразднуем все как положено. Даже удивляешься порой, как сможем мы с этим переполняющим, разрывающим грудь счастливым чувством жить – Победа! И никакой войны! И только радость и смех кругом! Девушки расцветут, мужики все вернутся, все как прежде заработает, только лучше, сильнее, мощнее! Мы многому научились! Я, наверное, буду и дальше баранку крутить. А что, нравится мне, привык. Или слесарем пойду. А хотя, видно будет. Главное – поскорее бы война закончилась.

* * *

В батальоне ко мне сразу подскочил лейтенантик молодой, безусый, планшетку достал, сверять что-то начал. Поодаль бойцы уже носилки с ранеными составляют, кто ходячий – в покрасневших от крови бинтах сами к машине подходят.

Спрыгнул я с приступки, потянулся смачно.

– Давай, ребята, загружай шибчее! – скомандовал, помогая откинуть борт.

– Младший сержант Скворцов! – доложился я лейтенанту.

– Молодец, Скворцов, – одобрительно кивнул офицер. – Не заставил ждать.

– А как же! – улыбнулся я. – Мы свое дело знаем!

Лейтенант подставил плечо, помог задвинуть носилки с раненым бойцом в кузов.

– Вот что, сержант, кузов у тебя под завязку будет, воевать там сейчас никто не сможет. Давай-ка я тебе сопровождающего дам, проводит до больнички, а потом вернется со следующей машиной.

– Сопровождающего конечно можно, только вам тут солдаты на передовой нужнее, товарищ лейтенант, а мы потихоньку, по тылам, доедем, – с благодарностью в голосе отказался я.

– И все же пускай, мне спокойнее будет и комбат наш доволен будет, он о них как родной отец печется.

– Вам виднее, конечно. А то может пусть в кабину кто-то из ходячих сядет, автомат дайте ему, тоже дело!

– Нет, раненые пусть остаются там. Их дело – поправляться скорее, и опять в строй. – Лейтенант уже принял решение. – Гриценко!

– Шо, товарищ лейтенат? – Обернулся один из помогавших грузить бойцов. Внушительный, крупный усач в чине старшины и с ППШ за спиной.

– Поедешь – проводишь! Вернешься с первой попуткой.

– То можна! – согласно кивнул усач. – А як же ж воны тут бэз мэнэ, салагы?

Солдаты вокруг рассмеялись.

– Поезжай, Мыкола, мы тут без тебя сразу в наступление перейдем!

– До Берлина сразу!

– В марш-бросок!

– Во якых хлопцив оставляю! – хлопнул себя по колену Гриценко. – Ладно, скоро вэрнуся. Кашу оставтэ!

Я заглянул в кузов, там было человек пять лежачих и еще человек десять устроились вдоль бортов, кто на корточках, кто по-турецки, скрестив ноги.

– Вы уж поаккуратнее, товарищ сержант, не трясите их, – попросил лейтенант.

– Понимаем, поедем, как по маслу, – понимающе кивнул я, залезая в кабину. С другой стороны, кряхтя, забирался внутрь Гриценко.

– Ну, давай знаёмытысь, служивый! – протянул он мне свою руку, размером с добрую саперную лопату.