Маруся Климова

1

АННОТАЦИЯ:

Маруся Климова (Татьяна Кондратович) – писательница и переводчица, автор нашумевших

романов «Голубая кровь», «Домик в Буа-Коломб», «Белокурые бестии», а также сборников

«Морские рассказы», «Селин в России», «Парижские встречи». Широко известны ее переводы

французских радикалов: Луи-Фердинанда Селина, Жана Жене, Пьера Гийота, Жоржа Батая, Моник Виттиг и др.

«Моя история русской литературы» -- книга, жанр которой с трудом поддается

определению, так как подобных книг в России еще не было. Маруся Климова не просто

перечитывает русскую классику, но заново переписывает ее историю. Однако смысл книги не

исчерпывается стремлением к тотальной переоценке ценностей -- это еще и своеобразная

интеллектуальная автобиография автора, в которой факты ее личной жизни переплетаются с

судьбами литературных героев и писателей, а жесткие провокативные суждения -- с юмором, точностью наблюдений и неподдельной искренностью.

Книга вызовет восторг или негодование у самого широкого круга читателей.

© Маруся Климова (Кондратович Т.), текст, 2004

©

Зоя Черкасски, иллюстрации к главам, 2004

© Лосев П.П., дизайн, 2004

© Гуманитарная Академия, 2004

Маруся Климова

МОЯ ИСТОРИЯ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Введение

Русская литература берет свое начало с XVIII века, с конца XVIII… Все

остальное теряется во мраке, во всяком случае для меня. Наверное, это уже

древнерусская литература, которая, возможно

, вовсе и не литература никакая, а

выдумка. "Слово о полку Игореве" - новодел, подкинутый во время пожара.

Очень может быть! Поэзия знаменитых причитаний Ярославны всегда

оставалась для меня загадкой, - кажется, они все еще нуждаются в переводе с

древнерусского. Многолетние бдения академика Лихачева, соцзаказ, выполненный Заболоцким, и наконец смелая трактовка некоего двадцатилетнего

вундеркинда, внештатного сотрудника газеты "Известия" по фамилии Чернов, не

оставили никакого следа в моей душе. Я лучше помню шлягер на стихи того же

Чернова в исполнении Софии Ротару про кружащийся снег, на "лепестки

похожий", который кружился и "радовал прохожих", далее следовал припев: "О, это было так внезапно!" В памяти застряла еще одна песня, связанная с

Ярославной: "Хмуриться не надо, Лада! Нам столетья не преграда…" Эта песня

появилась на свет в конце шестидесятых, накануне столетия Ленина, и, говорят, из-за этих слов едва не была запрещена. Вот, пожалуй, и все ассоциации, которые вызывает у меня "Слово о полку Игореве", а вместе с ним и вся

древнерусская литература!

Да, чуть не забыла, еще одно воспоминание! Много позже, во времена

поздней перестройки, мне довелось посетить одну из многочисленных тусовок

тех лет, спровоцированную щедрым многотысячным грантом Сороса. Акция

2

называлась "Невостребованная Россия". В спортзале расположенного в центре

Ленинграда вуза были расставлены огромные фанерные щиты, на которые все

желающие (вход в зал был абсолютно свободным) могли прикрепить кнопками

краткое изложение своих невостребованных культурных проектов. Что я и

сделала. Хотя суть своего проекта я теперь уже очень смутно помню: может, это

было предложение издать мой перевод Селина, а может быть, и нет, не уверена.

В зале, помимо щитов, стояло еще несколько столов, за которыми участники

акции обсуждали самые разнообразные темы, например, философские взгляды

Вернадского и их связь с мировоззрением Флоренского. Внешний вид

присутствующих в зале, особенно сидевших за столами, был воистину

пугающим: какие-то бомжовского вида истощенные взлохмаченные старцы и

старухи, а если там и попадались личности помоложе, то выглядели они ничуть

не лучше. Впрочем, видимо, так и должны были выглядеть участники акции

"Невостребованная Россия". Невостребованная кем? У меня было такое

ощущение, что я попала на какое-то поле, заросшее совершенно чахлыми и

обреченными на вымирание растениями, от которых отвернулась сама Природа.

В довершение всего там же я натолкнулась на отца моей знакомой, некогда

преуспевающего советского писателя, который теперь, как я слышала, был болен

раком в последней стадии. Выглядел он ужасно - я даже не решилась подойти к

нему и поздороваться. Здесь впервые меня посетили мысли о смерти не только

литературы, но и культуры вообще. Сами эти мысли довольно банальны, но у

меня это были даже не мысли, а какое-то животное инстинктивное чувство, не

раз впоследствии посещавшее меня во время всевозможных литературных

презентаций и вечеров: мне, как крысе, хотелось бежать с этого корабля.