Марат. История одной души (СИ)

Марат шел по траве. Мимо него неровными рядами тянулись каменные плиты. В их тверди кто-то высек изображения и имена людей.

Вокруг было холодно и странно. Солнце на небе, но его свет не греет. Мир яркий, но кажется, будто вещи утратили контрастность.

Звук. Этот звук преследовал его сквозь весь сон. Звук был негромкий, как шелест или далекое журчание. Он доносился снизу… изнутри.

Марат посмотрел вниз.

Он увидел, что одет в шорты и большие черные башмаки. Он никогда раньше не носил обувь. Она его удивила, но еще больше его удивило собственное тело. Оно показалось ему чужим и бесконечно длинным. Руки и ноги вытянулись. Желтая кожа блестела от пота. А в правой половине его груди была дыра. Этот звук вырывался из нее каждый раз, когда Марат вдыхал. А когда он выдыхал, над раной беззвучно вздувался и лопался жидкий кровяной пузырь.

Кровь была красной — чуждый цвет посреди этого простора зеленой травы и белых камней. Марат остановился и обеими руками оперся на одну из плит. Он чувствовал смертельную усталость. Поле было бесконечным. Оно тянулось от горизонта и до горизонта. Над ним плыли низкие пепельно-серые облака.

Марат заметил, что кровь из раны пачкает камень. Он стоял, не в силах сдвинуться с места, а под ним натекало и натекало. Он начал видеть вырезанное в камне лицо. Вырезанное в камне имя. Черточки, выбитые неизвестным художником, одна за другой заполнялись алой влагой. Марата охватил ужас. Потому что это было его лицо. Хотя не совсем…

И имя было его, но не совсем его. Марат Шудри-Буаньи. Шудри — фамилия его матери. Но кто такой Буаньи? Почему под не совсем его лицом это имя?

Лицо-маска в окровавленном камне шевельнуло глазами, и Марат беззвучно закричал. Это была тюрьма. Под этими плитами лежали скованные, вмурованные на вечное сохранение люди.

И он тоже был там.

Марат открыл глаза.

Кричал петух. Ему ответил другой. Светало. Воздух был влажный. Стены комнаты выкрашены синей краской. Шелест — это дыхание матери. Кажется, воздух стал для нее песком.

Сколько раз ему снился этот кошмар? Сколько уже раз он слышал этот странный шум?

— Столько же, сколько слышу ее хрип, — прошептал Марат.

Он сел. У их комнаты большое окно. Оно составлено из маленьких стекол, собранных в решетке деревянной рамы. Пяти стекол не хватает, а два — с дырками от пуль. Иногда в них заметает дождь. Тогда мать закрывает бреши кусками картона. Так было всегда. Марат родился, и так уже было. Никто никогда не приводил в порядок эти окна, этот дом, этот город.

Марат сонно вытер лицо руками. На коже пот: душно. За окнами — огромный сферический купол Нотр-Дам-де-ла-Пэ. Над ним — свинцовое небо. У его подножия — трущобы Ямусукро. Тяжелый сизый туман лежит на улицах. Он проникает всюду, росой оседает на ржавых капотах машин, заставляет людей задыхаться.

Где-то за непроницаемой преградой облаков встало солнце. Его блеклый отсвет металлическим бликом лег на вершину собора. Туман между хибарами бедняков стал казаться желтым. Дыхание матери сбилось. Она всхлипнула и тоже открыла глаза.

Марат посмотрел на нее. Она лежала под окном. Она выглядела как лошадь, гниющая на обочине дороги. Если не слышать дыхание, то покажется, что она умерла несколько недель назад. Она его мать. Ее зовут Камила. Она арабка. У нее СПИД. Ей немногим больше тридцати лет. Большие глаза в углубившихся глазницах. Лицо так осунулось, что губы не смыкаются над зубами.

Ее одеяло сбилось. Марат видел ее голые ноги и выпростанную правую руку. Она была тонкая, высохшая и совершенно оранжевая. Правая сторона ее тела вся оранжевая. Это одна огромная язва — болезнь не тронула только лицо, но уже поднялась по шее до уха. Анри сказал, что лишай не перекинется на левую сторону тела, потому что он расползается по нервным окончаниям кожи. По краям ссохшихся корок — крошечные капельки крови. Марат подумал, что матери должно быть ужасно больно.

Прошла минута. Она невидящим взглядом смотрела в потолок, потом заметила сына. Марат постарался не встречаться с ней взглядом. Он снова уставился в окно, на купол собора. Такой огромный. Такой ненужный. Там бог христиан. Ему посвящены большие камни и куски железа. Он смотрит, как у подножия ступеней его дома разлагаются люди.

Бог на небе. Так говорит Анри. Так говорит Роберт. Может, ему снился бог? Может, это он туманом спускался сверху? Может, это он жужжал в дыхании матери, как назойливая муха? Прихлопнуть бы его. Правда, у его матери другой бог. Анри и Роберт верят в Христа. Мать верит в Мухаммеда, но не ходит в мечеть. Ее оттуда прогнали. У Намон третий бог — она знает Великого Мастера и его детей, лоа.