Манящая бездна ада. Повести и рассказы

Дождавшись паузы в движении, он перешел авениду и направился по улице Флорида.[1] Плечи его сотрясла дрожь озноба, и тут же возникла решимость превозмочь, порыв холодного ветра — он вытащил руки из карманов, выпятил грудь и поднял голову, как бы ища божественной помощи в однотонно синем небе. Да, он смог бы выдержать любую температуру, смог бы жить хоть на краю земли, за пределами Ушуаи.[2]

От этой мысли сжались, утончились губы, сузились глаза, и нижняя челюсть стала почти квадратной.

Сперва ему привиделся идеальный полярный пейзаж — ни хижин, ни пингвинов, внизу белизна и два желтых пятна, вверху набухшее дождем небо.

Потом — Аляска, Джек Лондон; пушистые меха скрывают мощные фигуры бородатых мужчин; в своих высоких сапогах они точь-в-точь как непадающие куклы, несмотря на выплески голубого дыма из длинноствольных револьверов капитана конной полиции, а когда инстинктивно пригибаются, клубы пара от их дыхания образуют ореол вокруг мохнатой шапки и грязной каштановой бороды. Тангас скалит зубы на берегу Юкона, взгляд его простирается как могучая рука, поддерживая плывущие по течению стволы. В шуме пены слышится: Тангас родом из Ситки,[3] красивое слово «Ситка», похоже на имя девушки.

На авениде Ривадавия[4] его едва не вынудила остановиться какая-то машина, однако энергичным рывком он ушел от нее, как и от коварного велосипедиста. В качестве трофеев этой легкой победы он перенес пару автомобильных фар на пустынный горизонт Аляски. И дальше, примерно через полквартала, ему не стоило большого труда преодолеть знойную атмосферу, которую распространяли с афиши могучие плечи Кларка Гейбла[5] и бедра Кроуфорд;[6] только появилось желание перенести розы, украшавшие грудь большеглазой кинозвезды, на ее переносицу. Три ночи или три месяца тому назад ему приснилась женщина с белыми розами вместо глаз. Но воспоминание об этом сне лишь мелькнуло молнией в его мозгу и быстро унеслось, легкокрылое, как вылетает из печатной машины очередной лист, и улеглось под слоем других падающих на него видений.

Украденные у автомашины огни он поместил на небо, перенесенное им в Юкон, а выхлопы автомобиля английской марки прозвучали в сухом воздухе северной ночи как энергичные восклицания «What»,[7] не смягченные глушителем, а взрывающиеся, как выстрелы в холодной синеве между гигантскими соснами, и взлетающие затем, как ракеты, к белесому звездному небу Скалистых гор.

Когда Брагтон пригнулся, закрывая своим телом огромный костер, и он, Виктор Суайд, распрямился рядом с готовым к выстрелу коронером,[8] вдруг сверкнули глаза женщины и распятие среди мехов ее пальто — она прошла так близко, что их локти соприкоснулись.

По спине пробежали мурашки, и жилет Суайда округлился от двух глубоких вдохов в попытке удержать в памяти духи женщины и саму женщину, исчезающую в сухом уличном холоде.

Между двумя потоками прохожих женщина вскоре превратилась в мелькающее пятно — из темноты в свет магазинных витрин и опять в темноту. Но аромат духов остался в Суайде, мягко и решительно очерчивая реальный мир людей, — от берега Юкона уже остался только снег, полоска снега шириной в мостовую.

— Северная Америка купила у России Аляску за семь миллионов долларов.

В давние годы такие познания могли бы смягчить авторучку старика Астина на уроке географии. Но теперь это стало не более чем поводом для нового видения.

Вдоль снежной полосы выстроились два ряда конницы. Великий князь Александр Иван шествует между ними рядом с Николаем II, при каждом шаге сметая снег с сапог краем шинели на меху.

Император шагает вразвалку, как тот англичанин, заместитель директора по коммерческой части Центрального рынка. Небольшие его сапоги поблескивают, чеканя военный шаг, и этот блеск — единственное, чем проявляются его движения.

— Сталин предотвратил высыхание Волги.

— Вот радость для лодочников, ваше величество!

Золотой зуб царя вселил в него успокоение. Ничего не страшно, главное — энергия, энергия; на груди царя сплетение орденских лент и большой крест, у него окладистая борода конспиратора Верченко.

Он остановился на Диагонали, где под серым небом, рядом с автомобильной стоянкой, дремотно высился Бостон-Билдинг.

И конечно, на первый план выплыла Мария Эухения в развевающейся белой юбке.

Всего один раз он видел ее одетой в белое — несколько лет назад. Ее так старательно нарядили школьницей, что пара холмиков, выпиравших под тканью, в сочетании с большим черным бантом, превратили девочку в зрелую, скептичную и усталую женщину.

Его охватил страх. В груди нарастала тревога, короткими рывками подбираясь к горлу. Он закурил сигарету и прислонился к стене.

Ноги сковало равнодушие, внимание его увядало, подобно парусу ставшего на якорь корабля.