Манук

— Тина, иди спать. Иди спать, девочка, и не волнуйся. Ты же знаешь: переломы срастаются и царапины заживают.

— Царапины, да? Ну? папка…

— Тина, я тебе уже объяснял: у дрессировщика бывают только переломы, ушибы и царапины.

— Всё равно, у тебя раны!

— Тина, я сгораю от стыда! Раны бывают огнестрельные и ножевые. Нечего наговаривать на бедного бегемота!

— Бедный! Ничего себе — бедный. Там весь цирк…

— Тина, иди сюда! Сейчас же! Сядь и смотри мне в глаза. Что весь цирк? Его обижают, да? Ругают? Дразнят? Ну, что ты молчишь!

— Так тебя же перекричать нельзя. Ляг, а то я доктора позову. Никто его не трогает, твоего бандита.

— Тина!!!

— Папка, ну я же в шутку! Нет, правда, никто и не подходит к клетке.

— Как — не подходит? А Василь?

— Из чужих никто не подходит. А Василь и клетку моет, и воду в бассейне меняет, и еду заносит. Па, ну что ты, как маленький…

— А с капусты верхние грязные листья снимает? И свёклу моет? Тиночка, я ведь просил, не сиди, детка, в палате, у меня всё хорошо, будь там, в цирке, около Манука. Он ни в чём не виноват. Скажи, он плохо ест? Ну, скажи правду, я ведь чувствую.

— Да ест он, ест! Вот наказание… Сначала не ел, а теперь ест. И орать перестал.

— Ах, так он орал? Метался по клетке и орал, а в воду не лез, да? А ты мне не говорила. Ну, не огорчайся, я и сам знал, что он мучается. Я прикрикну на него только, и то он потом орёт и не лезет в воду. Знаешь, как я его в Харькове уговаривал: «Ну, Манук, ну, дружище, не сердись, с кем не бывает». Всё равно орал. Нервный! А тут такая история… Ты запомни, Тиночка: во всём виноват я. Не веришь? Ну, давай разберёмся…

Рано-рано утром, когда солнце ещё не вынырнуло из-за гор, по улицам маленького приморского городка важно шествовал… бегемот. Светло-серый, с розоватыми горлом и брюхом, он выглядел очень холёным, его большие глаза, посаженные глубоко в бугорки-бинокли, добродушно и разумно поглядывали вокруг. Рядом с ним шагали двое мужчин и заспанная девочка лет одиннадцати, с длинными чёрными косами.

— Видишь, Тина, — говорил мужчина с маленьким стеком в руках, — Манук идёт совсем спокойно. На машине он бы волновался. А сейчас его не трясёт и не качает, и вообще он знает: раз под ногами твёрдая почва — значит, близок бассейн.

— А почему ты Шамана отправил машиной? — спросила девочка и зевнула. — Ой, как спать хочется! Разве Шаман не устал в дороге?

— Сравнила! — сказал второй мужчина, у которого в руках был тщательно свёрнутый длинный кнут. — Орла с крысой! Шаману верить нельзя!

— Василь тысячу раз прав! — сказал мужчина со стеком. — Шаман — чиновник и бюрократ. Не понравится ему на улице что-нибудь упрётся, и тогда хоть танк вызывай. А Манук — светлая личность! Ну, чего ты хохочешь, Тина! Мы с Мануком очень тобой недовольны.

— Цирк! — внезапно провозгласил Василь и показал кнутом вперёд. — Вон купол виднеется. Сколько мы шагаем, Петрос Георгиевич?

— Сорок минут — и без единой задержки. Начальник вокзала говорил, что от них до цирка — три километра. Для Манука — это просто крейсерская скорость. Умница, Манули, такой мальчишка хороший! Тина, ты опять смеёшься?

Круглое брезентовое здание цирка-шапито[1] раскинулось у самого подножья невысоких, курчавых от зелени гор — как раз там, где заканчивались недлинные улицы городка. Впрочем, сейчас, во время отпускного сезона, это был шумный большой курорт. Городок тесно обступили палаточные лагери, на каждом углу под полотняными зонтами разместились столики кафе и закусочных, а на одной из окраинных площадей разбил свои лёгкие сооружения летний цирк. В тот день, о котором идёт речь, сюда прибыл аттракцион знаменитого дрессировщика Петроса Петрося-на «Экзотические животные на манеже», и на заднем дворе цирка вовсю кипела разгрузка.