Мама ангела

Моему Игорёшке посвящается

Соня прижалась щекой к земле и шёпотом повторяла: «Прости, прости!» С памятника на неё смотрело лицо отца, но не его могилу она поливала слезами. Соня лежала ниже – на небольшом холмике, который скрывал не гроб, а картонную обшитую тканью коробку. Если бы здесь была плита или крест, пришлось бы писать слева дату смерти, а справа, через чёрточку, – дату рождения. Прошёл как раз год. Все близкие считали, что Соня уже смирилась: да, трагедия, но чего только в жизни не бывает! Надо забыть. Про это и не говорили, разве что шёпотом. «Она сильная, справится!» – такое мнение позволяло её близким не переживать. Но Соня не забывала. Иногда слёзы текли и текли, а она мечтала об амнезии. Потом одёргивала себя: она не имеет права забыть, что её сын лежит на кладбище в ногах у деда. И если дано ей такое испытание, она должна выдержать.

Сони не было на похоронах, её не пустили. Она сидела дома со старшим сыном, пока её мать и муж забирали тельце из морга, везли на сельское кладбище и смотрели, как коробка быстро исчезает под комьями земли. Соня набралась сил только год спустя: с пересадкой доехала до села, долго брела с искусственными цветочками в сумке через пыльную пустынную дорогу – и легла на могилку, шепча мольбу о прощении. Ей хотелось, чтобы кто-то прошёл мимо, чтобы этому человеку можно было сказать: «Здесь лежит мой сын Игорёшка. Он умер до того, как родился». Соня искала не сочувствия, а просто возможности выговориться. Дневник уже не помогал. А близкие… Она знала, что им было бы слишком больно слушать её. Поэтому горевать приходилось про себя. Лишь однажды на детской площадке Соня в ответ на невинный вопрос, не собирается ли она завести ещё ребёнка, выложила перед незнакомой женщиной, тоже матерью, желавшей просто начать светский разговор, всю свою историю. Больше она эту собеседницу не видела. Оно и к лучшему. Значит, не стоит таким делиться. Твоя боль – ты её и проживай.

После того разговора Соня как раз и завела дневник. Пока печатала его, слёзы катились из глаз по лицу и даже по одежде, но она их не вытирала. С ними выходила часть боли – и становилось чуть легче.

Я должна быть сильной, чтобы не страдали мои близкие. Я должна быть сильной, чтобы не залиться слезами. Я должна быть сильной, чтобы не сойти с ума. Я должна молчать… И я больше не могу – мне просто надо выговориться, выплеснуть это из себя, чтобы жить дальше, жить после.

Дальше Соня подробно описала, как всё случилось: как она перестала чувствовать шевеление в животе, как пыталась разбудить малыша, как на приёме у гинеколога заподозрила страшную правду… В роддоме, куда её отвезли на скорой, ещё раз попытались послушать сердцебиение плода, потом повели на УЗИ. Там мужчина с усталыми глазами сказал ей: «Всё мёртвое». Соня без слёз дошла обратно до приемного покоя, сравнительно спокойно взяла телефон, набрала номер мужа и сказала: «Ребёнок умер». И только тут заплакала, как плачут только от безысходности. И главный вопрос был даже не «почему?», а «что я скажу сыну?» Её успокаивали, дали пару таблеток глицина и объяснили, что ей надо набраться сил – нужно ещё рожать, ни на что уже не надеясь. В другом роддоме, по месту прописки. Потом, пока ждала мужа, Соня позвонила маме, рассказала всё и попросила сообщить всем остальным. Сама она не могла говорить больше ни с кем.

В роддоме её положили в отделение, где лежали беременные с патологиями, дали таблетку и велели сообщить, когда начнутся схватки. В одной палате с Соней лежала ещё одна несчастная – Юля. Она ждала девочку, которая должна была стать четвёртым ребёнком в семье, но её ударило током, и вот теперь ей тоже приходилось вызывать роды. Остальные две соседки по палате ждали появления на свет живых детей, так что Соня и Юля решили ничего им не говорить, не волновать. Врачи говорили, что делать кесарево сечение, если умер плод, нельзя, но не объясняли, почему. Соня поняла и сама: если скальпелем заденут тело ребёнка, трупный яд убьёт её. Оставалось надеяться, что таблетка подействует. Три дня Соня лежала в палате и наблюдала страх в глазах дежурных врачей, которые подходили к её постели с трубкой для прослушивания сердцебиения плода и слышали от неё: «Не надо! Антенатальная гибель». Она впервые увидела это выражение на справке, которую ей дали в том роддоме, где констатировали смерть её ребёнка. И теперь не могла это выбросить из головы. Её малышу было 36 недель, когда его сердце перестало биться…