Маленькие радости Элоизы. Маленький трактат о дурном поведении

Мама, у которой слеза повисла на кончике носа, утром вошла в комнату Элоизы, причитая: «О-о, моя бе-едная девочка, теперь уже и ты-ы», щелкнул выключатель, вспыхнул свет. А Элоиза-то уже давно встала и стояла теперь в чистом комбинезончике, под которым была майка с надписью «Я непослушная», в кедах, попой кверху, стараясь просунуть шнурки в дырочки. Увидела маму и как закричит: «Эй, мы идем или нет?»

Если кто и плакал по дороге в школу, так это вовсе даже мама: «Вот увидишь, там хорошо обращаются с детишками, не хуже, чем со своими родными, пусть вместо мамы и учительница. Недаром она и называется „материнская школа“». [1]

Элоиза молчала, и взгляд ее туманился. Это все у мамы из-за живота: толстый стал живот — с тех пор и текут слезы прямо рекой, без остановки, тут никаких платков не хватит. Элоиза давно это заметила, но она-то «скушает» все, что ей только ни преподнесут при таких-то обстоятельствах. Хотя, вообще, если уж говорить о том, кто любит конфеты, то никак не она, это, наоборот, мама их обожает.

Ох, не надо было мне бросать их в ванну, думала Элоиза, правда, не стоило, тем более что бабуля Камилла, которая и вообще-то купается раз в году (вот счастливица!), заметила, что вода в кране стала какая-то липкая и вязкая; впрочем, ведь и мама заподозрила что-то, когда на Камиллу набросились осы, а полотенце, которое повесили сушиться под навесом, оказалось все засиженным мухами.

Нет, не надо так думать; Элоиза, вообще-то, не прочь помыться, но она терпеть не может киснуть в ванне, и чтобы всякие там уточки плавали, и мыла она не любит, и варежки этой махровой, бр-р, мокрой и сопливой, прямо как будто маринуют тебя, нетушки, никаких ванн. Это не она придумала про «маринуют», это Дедуля так сказал, он-то что зимой, что летом обливается водой из крана во дворе и растирается чуть не докрасна, и еще напевает при этом: «Солдатик, побудка, побудка, вставай!» А мама больше и не может ничего — засунет Элоизу в ванну и уйдет, сказав: «Не забудь, что надо потом как следует ополоснуться», и все. А Элоиза тогда первым делом хватает жесткую щетку, ту, что с длинной такой ручкой, и трет себя изо всех сил. А когда мама возвращается, чтобы одеть ее, Элоиза уже вся красная, как тот лангуст, которого они ели в прошлое воскресенье, ну, тот, которого вроде бы долго слишком варили, и мама начинает причитать: вот какая, дескать, нежная кожа у нашей малышки, как пойдем в следующим раз в аптеку, надо, стало быть, миндального мыла купить. «Прямо вся в меня», — это бабуля Камилла подхватывает, еще бы ей не подхватывать, ей главное — напомнить, что она тут самая-самая, и всякое такое…

Элоизе ужасно смешно: это у бабули-то Камиллы кожа нежная? Да ее «нежная кожа» никакого мыла не признает вообще! Но мама уже ворчит:

— Может, помолчишь лучше?

— Ма-ам, ну, ма-ам, это же не я, это Дедуля сказал!

— Какая разница, — цедит сквозь зубы мама. Ох, боится она всяких дипломатических, так это называется, осложнений хуже чумы, даже если и считает, что дедушка совершенно прав.

Нет, просто кошмар какой-то с этими родителями! Скажут что-нибудь ужасно забавное, а тебе и повторить нельзя — разве ж это нормально? Папа, он, стоит только разозлиться, сразу же пыхтеть начинает: «Не твоего ума дело, мала еще, мала еще…» Вот в школе все по-другому будет, уж конечно, в школе Элоиза что захочет, то и скажет, там каждый имеет право на собственное мнение, точно-точно, без шуток!

Перед самыми воротами мама присаживается на корточки, ну, не на корточки, нет, просто… то ли наклоняется, то ли присаживается, как может — чтобы не прижать братца. Стоп, поосторожнее! Она притягивает к себе Элоизу:

— Только не надо плакать, малышка, не будешь плакать, котик мой?

«Котик» в ответ только плечами пожимает:

— Я, что ли, плачу? Это ты — рёва-корова, — бормочет себе под нос. Не все можно сказать этим взрослым, возьмут и рассердятся, да еще и закричат: «Ты такая, ты сякая, ты какая-то нечеловечная девчонка!..» Нет: «бес-че-ло-веч-на-я»… да! Или как, «не» или «бес»? Бабуля Камилла, как разозлится, всегда Элоизе такое слово кричит, только у нее не разберешь, что это она там блеет, прямо, как коза.

Мама поднимается, постанывая. Так я и знала, прижала-таки она братишку, думает Элоиза.